Поль Махалин - Крестник Арамиса

Когда крестник Арамиса, восторженный и счастливый, довольный исходом своей беседы с государем, удалился, король обратился к мадам де Ментенон:

— Мадам, мы будем работать завтра с Поншартреном. Необходимо подготовиться, чтобы выдержать натиск.

Маркиза тем временем закончила читать послание д’Аламеды.

— Сир, у нас есть еще пятнадцать дней. Герцог пишет, что союзные державы не начнут военных действий, пока не получат ответа на просьбу о поддержке и денежной помощи, с которой они обратились в Общество Иисуса. Герцог надеется, что удастся заставить их ждать ответа до начала следующего месяца.

— Вот, оказывается, какое у нас крайнее средство… Но мы займемся этим на совете… А теперь я опаздываю на ужин, я очень голоден.

Людовик XIV, привыкший соблюдать придворный этикет так же неукоснительно, как соблюдается монастырский устав, был раздосадован тем, что не успевает вовремя к вечерней трапезе. Он прошел в свои апартаменты, где у дверей уже ожидала прислуга, и наконец, на пятьдесят минут позднее обычного, главный церемониймейстер объявил:

— Ужин короля подан.

VII

В ГАЛЕРЕЕ

Это случилось на следующий день после сцены, только что разыгравшейся перед глазами читателей.

Приближался полдень. Людовик XIV собирался направиться в часовню, ибо в силу своей религиозности и даже набожности, имел привычку каждый день слушать мессу.

В галерее перед его апартаментами толпились придворные — важные дамы и вельможи, прелаты, маршалы и судьи. Сверкали бриллианты, золото и серебро вышивок, драгоценные камни на дамасской ткани и бархате; многоцветное пламя разливалось в дрожании перьев, лент, кружев, в шелесте длинных шлейфов и в мелькании вееров. Слышался гулкий шепот, и под розами деланых улыбок вспыхивали, как молнии, острые шипы злословия.

Всеобщее внимание было приковано к дверям в королевские покои, перед которыми государя ожидали главный церемониймейстер и господин де Бриссак. Старый генерал сидел на складном стульчике, а по обе руки от него стояли, подобно кариатидам, два гвардейца, опираясь на мушкетоны.

В одном из них нетрудно было узнать нашего доброго друга Элиона, имевшего очень гордый вид. Он начал службу в тот же день, и к нему очень шел голубой мундир с серебряными галунами и короткие ярко-красные панталоны. Чулки и перо на шляпе были тоже ярко-красные.

Молодой человек с провинциальным любопытством рассматривал эту разряженную пеструю толпу, сверкающую и надушенную, и вдруг от удивления, чуть было не выронил оружие.

— Что с вами? — тихо спросил его дю Плесси, товарищ по подразделению.

— Кто этот человек, который только что вошел? Вы только поглядите, как все ему кланяются!

— Это герцог Бургундский, дофин Франции.

— А дама, которая его сопровождает?

— Герцогиня. Ее называют еще принцессой, ее высочеством или женой дофина.

— Тише, господа! — сухо оборвал их беседу господин де Бриссак. И, строго взглянув на барона, добавил: — На посту не разговаривают.

Наставления были кстати, иначе в следующее мгновение Элион бы не удержался и вскрикнул от неожиданности. Рядом с дамой, сопровождавшей дофина, с той самой, которую барон встретил в заведении «Роща Амафонта» (теперь он узнал ее), он увидел Вивиану де Шато-Лансон! Она была очаровательней, чем когда-либо. На ней было платье из тафты жемчужно-серого цвета, украшенное черной лентой: особы, принадлежавшие к дому их высочеств, носили тогда траур по великому дофину. Белокурые локоны по моде того времени обрамляли ее хорошенькое личико. Элегантный и простой туалет девушки подчеркивал белизну ее великолепных плеч и тонкую и гибкую, хотя и заключенную в жесткий корсаж, талию. Движения Вивианы были грациозны и непринужденны, и было видно, что ей легко и удобно в этом наряде.

Глаза Вивианы радостно блестели: эти глаза знали, где искать его, Элиона. Девушка шла прямо на него, летела к нему всей душой, всем своим пылким сердцем. Мадемуазель де Шато-Лансон поднесла веер к губам, взглядом призывая молодого человека к благоразумию, а он пожирал ее горящими глазами. И так они говорили друг с другом — обменивались обещаниями, возобновляли клятву соединить судьбы.

Но вдруг господин де Жюссак опять вздрогнул от удивления: среди фрейлин появилось новое лицо.

Это была Арманда де Сент-Круа. Барон узнал ее тотчас же, несмотря на то что она рассталась с костюмом кавалера и оделась, как подобает придворным дамам. В памяти его вспыхнуло неприятное свидание с господином де ла Рейни.

Кто же она, эта загадочная особа и что привело ее в Версаль? В двух шагах от Элиона кучкой стояли молодые вельможи, из чьей среды Мольер позаимствовал тип «маленьких маркизов». Они-то и взяли на себя труд ответить барону.

— Скажите, господа, — спрашивал виконт де Навай, — вы заметили эту прекрасную брюнетку, которая пришла усилить летучий эскадрон ее высочества? Видите там, около мадемуазель де Шато-Лансон: это она, та самая Прозерпина или Геката.

— Провинциалка, конечно, — заявил маленький Шампинель, законодатель мод, — такие перчатки не носят уже восемь дней; сейчас перешли на шведские кожаные, всех цветов радуги, или из испанской кожи. А что касается причесок, разве завиваются сейчас под сумасброда! Это было хорошо во времена мадам де Монтеспан!

— Уверяю, господа, она иностранка, — продолжал де Навай, — ставлю сто пистолей, что прибыла она из Мадрида или Неаполя…

— И выиграете пари, виконт, — сказал господин де Трефонтен, первый наездник герцога дю Мэна, — это испанка из Севильи или итальянка из Флоренции, маркиза или графиня то ли де Санта-Круз, то ли де Санта-Кроче, не помню в точности.

— Принятая в свиту его высочества?

— Господин дю Мэн ее рекомендовал.

— Без сомнения, — съязвил господин д’Эстрад, — чтобы она держала его в курсе похождений его дорогой племянницы.

— Кстати, о принцессе, — спросил Шамгашель, — как наш бедный Мовуазен?

— Мовуазен лежит в постели, — ответил Трефонтен, — несчастный случай… Предполагаю, что упал с лошади…

— Хорошо, если так. А то глядишь, и он впадет в немилость, как и этот злополучный Нанжи.

— А что же Нанжи, окончательно в немилости?

— Но вы же знаете, что его величество приказал ему покинуть Париж!

— Вот дьявольщина! Нанжи в ссылке, Мовуазен болен, Молеврие в армии. Несчастная герцогиня в ярости: ведь ей остается только муж…

— Ну-у, — протянул Соль-Таванн, — с какого-то момента она его обожает… — И неопределенно махнул рукой.

— Черт возьми! Да, господа, обожает. Она же не дурачит его, как и всех прочих!