Призрак Адора - Шервуд Том

ПОГОНЯ

Таинственный лоцман, проведя полчаса за штурвалом “Дуката”, не проронил ни слова. Ночь была тёмной, и он, всматриваясь в смутные береговые линии из-под низко спадающего серого капюшона, почти на ощупь отыскал фарватер и вывел нас за пределы гавани. Потом спустился в ожидающую его шлюпку и даже не поднял руки на прощание.

Я стоял на палубе, вслушиваясь в затихающие всплески вёсел, и недавняя неуверенность и тревога снова вошли в моё сердце. Кто я такой? Почему я стал каким-то центром, вокруг которого вертится в бешеной пляске карусель из людей и событий? Ведь я обычное смертное существо, полное слабостей и несовершенств. А перед этим вот океаном – так просто ничтожество. Вот матросы бегают по палубе – все босые: кто-то распорядился снять обувь, чтобы не нарушить тишины. Если это сделал не я, значит, кто-то более умный, чем я? Команды на корабле отдаются шёпотом, и матросы старательно передают их тем, кто не мог расслышать. Умно и тщательно подготовлено бегство из гавани. Не мной подготовлено, и всё же я стою над этим вот всем! Грузчик в порту за всю свою жизнь зарабатывает столько, сколько я могу истратить за один день. За один час. А ведь я даже малого бочонка с места на место не переставил, чтобы заработать эти деньги. Почему эти деньги находятся у меня? Разве я царь? Разве я наследный принц? Я даже с Джонатаном не повидался. И Одноглазого не разыскал. И совсем, совсем не так попрощался с Эвелин, и самого нужного ей не сказал. Так что есть я? Кто я?

Вернувшись в каюту, я увидел, что на моей кровати, свернувшись калачиками, спят Пантелеус и кот. Мне, разумеется, найдётся, где лечь, но не усну я, нет, не усну. Что-то жжёт и кусает мне сердце.

Снова я вышел на палубу, снял сапоги, отыскал Бариля.

– Поставь меня на вахту, – сказал я ему.

– На вахту?

– На вахту.

– Вас, мистер Том?

– По-твоему, я не могу и вахты отстоять?

Он вытянулся, отсалютовал.

– Приказ слышал, выполняю. Назначаю вас марсовым на ближайшую вахту. – И, на секунду задумавшись, он добавил: – Но ближайшая – собака , мистер Том.

(Собака, или собачья вахта – самое трудное для человека время – между двенадцатью ночи и четырьмя часами утра.)

– Ставь на собаку.

– Очень хорошо. Через полчаса быть у фок-мачты!

– Слушаюсь, боцман.

– Матрос Том…

– Да, боцман?

– Ты сапоги-то надень. Гавань давно позади, теперь таиться нам не к чему…

Отработав вахту, я почти не устал и не очень-то успокоился, но всё-таки смог заснуть.

И опять разбудил меня стук в дверь – на этот раз тревожный и быстрый. Стоун вошёл, не скрывая напряжения в голосе, доложил:

– Корабль, мистер Том.

– Какой, где?

– Идёт вслед за нами, и идёт уже час.

– Именно за нами?

– Я пробовал уйти с курса, заложил два румба вправо. И он взял вправо точно на два румба.

– Название видно? – торопливо спрашивал я его, стараясь попасть рукою в рукав.

– Пока ещё нет. Далеко.

Почти выбежав на палубу, я взлетел по трапу на ют, задержав дыхание, поднял трубу. Всмотрелся. Да, корабль. Идёт под всеми парусами.

– Можно взглянуть? – спросил кто-то рядом.

Я опустил трубу, машинально передавая её на голос. Пантелеус. Взял, поднёс трубу к глазу.

– “Ля Нэж”, – сообщил он, не отрывая взгляда от преследующего нас корабля.

– Не видно ведь названия, – удивлённо возразил Стоун.

– Я-то его по контурам знаю. Вон, линия бортов, носовые надстройки. “Ля Нэж”, несомненно.

– Ну ладно, поглядим, какой это “Ля Нэж”, – сказал я и неожиданно зевнул. – Боцман у нас где?

– Я здесь, мистер Том, – раздалось у меня за спиной.

– Убрать паруса.

Сразу же мне ответили три человека.

– Есть убрать паруса! – выпалил Бариль.

– Ого! – откликнулся на неожиданность решения Стоун.

– Ваше спокойствие изумляет и веселит, – отреагировал Пантелеус – вероятнее всего, на мой зевок.

– Стало быть, они тоже вышли ночью, – вслух подумал я. – Стало быть, за “Дукатом” неотрывно следили. Выходит, и они кое на что способны.

– Но посмотрите! – воскликнул вдруг Стоун. – Они тоже ложатся в дрейф!

Вот так. Действительно, наш преследователь тоже сворачивал паруса, замедляя ход.

– Он чего-то боится.

– Или что-то затевает.

– А чего он может бояться?

– Ближнего пушечного боя, например. “Дукат”-то более вёрткий.

– Одно ясно – ему нужны именно мы.

– Ну хорошо, – решил я. – Идём, как и шли. А турок пусть думает, что ему делать.

Барк вцепился нам в хвост и маячил в фарватере, выжидая чего-то – уверенно и спокойно. Он твёрдо держал дистанцию, умело рыская и подворачивая паруса: ловил ветер. Было понятно, что при желании он сократит дистанцию до пушечного выстрела часов за шесть-семь. Хотя у него на бизань-мачте косое парусное вооружение, что по площади значительно уступает нашему прямому, но барк легче, да и идёт, понятно, без груза. Ладно. Будем делать своё дело, раз он не знает, что предпринять.

Ах, нет. Он знает.

– Парус прямо по курсу и слева! – прокричал вдруг марсовый с мачты.

Какие же вы молодцы, гончие псы, какие умницы. Один висел на хвосте, второй сидел на тропе в засаде. Сейчас возьмут в правильные, испытанные много раз клещи. Умело возьмут, обстоятельно. Можно не сомневаться. Безупречная работа.

– Шесть румбов вправо, – быстро сказал я.

– Верно, – кивнул головой Стоун. – Единственный выход.

“Дукат” круто взял вправо, в сторону Бразилии, прочь от африканского побережья. Мы уходили в открытый океан, а слева и справа за нами, образуя растянутый треугольник, выкладывались на наш след “Ля Нэж” и “Царь Молот”.

– Побегаем до темноты, – поразмыслил я вслух. – Если повезёт – ночь будет безлунная, до утра можно сделать три или четыре большие петли. Шанс оторваться есть, и шанс твёрдый.

Стоун снова кивнул.

– А в темноте мы можем и вплотную подкрасться, – добавил он. – Команда у нас редкостная, ни звука никто не услышит. Дадим залп в упор – и в сторону. А один на один тягаться с “Дукатом” в маневренности я бы не стал.

– Именно так, Энди. Ничего, простая работа. Потрудимся, братцы…

– Мистер Том, – прогудел вдруг за спиной Бариль. – Очень просится Оллиройс к вам на беседу.

– Давай, давай, – обрадовался я. – Молодец, Оллиройс, самое время. Он-то теперь, как ни крути, главный работник.

Я навёл подзорную трубу на медленно приближающихся загонщиков, но не успел ещё всмотреться – а Оллиройс уже пыхтит рядом, сопит чуть не в ухо.

– Какие соображения, канонир? – спросил я его, не отрываясь от окуляра.

– Этих двоих, мистер Том, могу потопить немедленно, – скромно заявил Оллиройс и шумно вздохнул.

– Не до шуток, канонир, – дружелюбно сказал я, притягиваемый видом сблизившихся кораблей. (Хорошо идут…)

– Я на службе, мистер Том, и я в ожидании боя. Никаких шуток.

– Ты в своём уме, Оллиройс? (Я опустил-таки трубу.) До них три пушечных выстрела!

– Три их пушечных выстрела. Их, но не наших.

– Тихо, тихо, джентльмены. Спокойно. Объясни!

– У меня здесь имеется кое-что, – блестя глазами, сообщил канонир, указывая на запахнутый плотно шатёр за нашими спинами.

– Ах, да. Ты же там на что-то ухлопал кучу моих денег. А я так к нему привык, что и не замечаю. Что там?

Оллиройс обернулся, щёлкнул пальцами:

– Адамс!

Прогрохотали башмаками по трапу двое матросов, раскинули возле шатра инструмент и стали сноровисто отдирать нижний край полога, прибитый гвоздями прямо к палубным доскам. В громадный рулон скатали полог, убрали каркас. Что это, что это такое?

Вся площадь верхней кормовой палубы усилена толстенного бруса паркетом и железными, на болтах, полосами. На паркете лежит огромное металлическое кольцо. На нём – в виде громадного креста – четыре длинных орудийных ствола. Заметно длиннее обычных. Синеватым отливом поблёскивает сталь. Четыре тяжёлые пушки уставились рылами на четыре стороны света, и запальными замками сходятся к центру этого невиданного колеса. Лежат в каких-то блестящих полозьях, с пружинами. Сверкают точёные рычаги, синеют тяжёлые и длинные прицельные рамы. Никогда ничего похожего не видал.