Жан д'Айон - Заговор Важных

Гастон и Луи подружились во время учебы в Клермонском коллеже. Суровая жизнь пансионеров и презрительное отношение со стороны аристократических отпрысков сблизили мальчиков. В те времена ученики вставали в четыре часа утра и трудились до восьми вечера с единственным перерывом на длинную-предлинную мессу. В коллеже всегда было холодно, никогда не кормили досыта, а образование в головы юнцов суровые преподаватели часто вкладывали с помощью кнута.

Младший сын в небогатой дворянской семье, Гастон учился, чтобы впоследствии принять сан, но когда пришло время, отказался посвятить себя Церкви и предпочел вступить в армию в нижнем офицерском чине. Тогда им обоим исполнилось восемнадцать. Будущее Луи определилось давно: ему предстояло трудиться в семейной нотариальной конторе, в то время как его друг рисковал сложить голову в ближайшую же кампанию. Участь, ожидавшая Гастона, показалась Луи несправедливой, и он поделился своей заботой с отцом, Пьером Фронсаком, к мнению которого прислушивались парижские эшевены.[4]

Фронсак-старший обратился к муниципалитету с просьбой поддержать кандидатуру Гастона де Тийи на место судебного следователя при комиссаре полиции одного из парижских кварталов.

По его словам, Гастон не только прекрасно разбирался в законодательных хитросплетениях, но и обладал упорством и необходимой физической силой для такого рода деятельности: полицейские следователи целыми днями рыскали по городу, распутывая уголовные дела.

В то время столичная полиция представляла собой крайне сложный аппарат. Жандармерия подчинялась королевскому прево,[5] в помощь которому выделялись гражданский судья — один из высших чинов городской полиции, и судья уголовный. Для наведения порядка прево имел под рукой сторожевой отряд во главе с капитаном, носившим титул шевалье, и полк солдат. Расследования проводили квартальные комиссары, подлежащие юрисдикции Гран-Шатле.[6] Комиссаров было шестнадцать — по числу кварталов и соответствовавших им приходов, им помогали судебные следователи и инспекторы.

Купеческий прево и его помощники, именуемые эшевенами, заседали в Ратуше и имели в распоряжении собственную милицию — караульный отряд, состоящий из добровольцев-горожан, а потому отличавшийся потрясающей неповоротливостью. Когда же речь заходила об отправлении правосудия, законодательные дебри становились и вовсе непроходимыми, ведь судебных систем было несколько — королевская, городская, церковная, сеньориальная, а четкого разграничения их функций не существовало. Вдобавок все судебные структуры постоянно соперничали между собой.

Поэтому в городе, где организованные шайки разбойников и любителей срезать кошельки были настоящим бедствием, где каждую ночь грабили дома почтенных горожан, любого знатока законов, обладавшего навыками военного — да еще рекомендованного эшевенами! — гражданский судья Исаак Лафема встречал с распростертыми объятиями.

Неподкупный, но суровый до жестокости Лафема, назначенный на свой пост самим Ришелье, желал сделать Париж безопасным городом. Он лично подбирал себе полицейских офицеров, комиссаров и сержантов, тщательно оценивал их компетентность и свойства их характера. Гастона также подвергли проверке, и Лафема ни разу не пожалел о том, что взял к себе этого молодого человека, ибо результаты его работы оказались поистине удивительными!

Желая разлучить Луи с другом, Ришелье в прошлом году вручил Гастону патент лейтенанта, и тот, оставив должность судебного следователя, отправился в армию в чине офицера.

Прослужив несколько месяцев, Гастон узнал, что по просьбе монсеньора Мазарини и в награду за помощь, оказанную им Луи Фронсаку в деле о письмах, похищенных у маркиза де Сен-Мара, он назначен комиссаром квартала Сен-Жермен-л'Оксеруа. Должность стоимостью в тридцать тысяч ливров сулила тысячу ливров годового дохода и некоторый процент, получаемый комиссаром от подаваемых ему жалоб и собранных им штрафов. Для Гастона такие деньги были настоящим богатством, и он без промедления вернулся в Париж.

Швырнув на стул широкополую шляпу, сдернув с плеч широкий черный плащ, небрежно завязанный двумя старыми шнурками, и отбросив шпагу (боевую, а не парадную!) вместе с порванной перевязью в угол, Гастон со всего размаху плюхнулся в кресло.

С тех пор как его назначили комиссаром, он решил следовать придворной моде и вместо кожаной перевязи стал носить вышитый шарф. Но так как за одеждой он по-прежнему не следил, замена не только не прибавила ему элегантности, но, напротив, придала еще более неаккуратный вид.

— Друг мой, неужели твоим появлением я обязан только холодной погоде? — окинув критическим взором растерзанную фигуру приятеля, спросил Луи.

В распахнутую дверь ворвался ледяной ветер, и Луи, содрогнувшись, отправился ее закрывать.

— Ну и напустил же ты холода! — заметил он.

— К черту холод! — буркнул пребывавший явно не в духе Гастон. — Не волнуйся, надолго задерживаться я не стану, мне просто надо с тобой посоветоваться. Я столкнулся с преступлением, раскрыть которое мне точно не под силу! Быть может, хоть ты что-нибудь поймешь…

— Конечно же я выслушаю тебя, и очень внимательно. Устраивайся поудобнее и рассказывай, а я пока налью тебе горячего вина из бутылки, что греется перед камином.

Луи взял бутылку сладкого вина, успевшую согреться от горячего воздуха, налил стакан и протянул другу. Тот пригубил, поежился, словно выпуская из себя пар, однако лицо его по-прежнему оставалось растерянным и тоскливым. Пока приятель приходил в себя, Луи подкинул в камин дров, взяв несколько поленьев из горки, которую два раза в день складывал поблизости от очага его слуга Никола.

Справившись с вином, Гастон снял перчатки и, растирая замерзшие руки, принялся рассказывать. Стоя спиной к огню, Луи внимательно слушал друга.

— Меня вызвали на улицу Сент-Авуа,[7] ту самую, где живет, точнее, жил Бабен дю Фонтене, комиссар квартала Сент-Авуа. Это был лучший полицейский во всем городе!

Несмотря на звучавшую в голосе Гастона растерянность, говорил он на удивление проникновенно. Луи даже удивился: что могло произвести на друга столь сильное впечатление?

— Почему ты говоришь о нем в прошедшем времени? — тихо спросил он, взволнованный необычным тоном Гастона.

— Он только что умер. Из-за этого меня и вызывали. Когда я пришел, я застал его семью в слезах. Его подло убили.

И Гастон яростно сжал кулаки.

— Убили? Но кто?

— То-то и оно! Не знаю! Ничего не понимаю! — дрожащим от ярости голосом воскликнул Гастон.