Китай в XX веке. От рисовых полей до атомной бомбы - Алекс Каплан

шло вперед – к победе прогрессивных сил над силами реакции. Революционная власть на юге страны крепла и готовилась нанести решительный удар. В то же время бэйянские милитаристы на севере с каждым днем слабели, все глубже увязая в непрерывных междоусобных конфликтах. Чаша народных весов неизменно клонилась в сторону революции – китайское общество готовилось сбросить кабальное ярмо феодальных пережитков и приветствовать новую власть, стоило только последней подойти к стенам городов или появиться на окраинах деревень. Все рухнуло в один день – день смерти Сунь Ятсена. Внутри Гоминьдана началось сложнейшее идеологическое, политическое и бюрократическое противостояние. Сотням людей из числа партийного руководства пришлось делать основополагающий выбор – чью сторону занять в начавшейся борьбе. Выбор этот, который позднее придется делать и коммунистам, зачастую определял, останется ли человек жить или падет жертвой политических репрессий. В эти смутные и непростые времена многие предпочли изменить свои взгляды, убеждения и даже мировоззрение – иногда ради спасения жизни, но чаще из желания оказаться в лагере победителей, оставшись таким образом в политическом строю. Первый год после смерти Сунь Ятсена политические нравы в Гоминьдане были демократическими: никого не преследовали за взгляды и убеждения, а речи об убийстве политических оппонентов воспринимались не иначе как дикость. Однако постепенно накал страстей увеличивался, пока политическое общество не созрело для проведения широкомасштабной чистки.

Шанхайская беднота греет руки и ноги на специально придуманных для этого маленьких угольных печках, 1922

Политический раскол в рядах Гоминьдана начал углубляться, лишь только Народно-революционная армия отправилась в Северный поход. Наступление революционных войск шло невероятно успешно, и народные массы восторженно встречали своих освободителей. Однако в военных успехах армии Чан Кайши усматривал и стремительно возраставшую угрозу, исходившую изнутри – от коммунистов, которые меньше чем за год, с лета 1926-го по весну 1927-го, смогли увеличить свою численность и влияние самым невероятным образом. Из крошечной партии на краю китайского политического спектра КПК к весне 1927 года превратилась в мощнейшую силу численностью почти в 60 тысяч человек. Но даже эта впечатляющая цифра не совсем точно отражала реальное положение идеологических сил в рядах революции. Среди солдат и офицеров Народно-революционной армии было много беспартийных, которые все больше склонялись к коммунистической идеологии, готовясь со временем вступить в партию. Схожие процессы наблюдались и на освобожденных территориях, где подавляющее большинство измученного и доведенного до крайней бедности населения воспринимали коммунистические идеи с большей готовностью, нежели довольно размытую идеологию Гоминьдана. Важную роль в популяризации коммунизма сыграла умелая организационная работа Коминтерна в лице многих тысяч советников из СССР, находившихся тогда на острие наступления – в самой гуще как военных, так и политических событий. Неустанную работу вел также политотдел военной академии Вампу под руководством Чжоу Эньлая, где основательно готовили сотни комиссаров, несших в массы революционные идеи преимущественно коммунистического толка. Само участие Коминтерна и СССР в непосредственных событиях оказывало значительное влияние на их ход: стоит только сказать, что практически все оружие в руках бойцов Народно-революционной армии поступало из Советского Союза. В сознании китайских народных масс прочно укрепился образ врага – иностранного империалиста, будь то американцы, англичане или японцы, – и надежных союзников – СССР и Коминтерна, ратовавших год за коммунистические идеалы. Потому военный успех революционной армии предрекал Чан Кайши столь же стремительно близившуюся политическую смерть. При неизменном положении дел левое крыло Гоминьдана в союзе с коммунистами и под руководством Коминтерна с легкостью могло бы разделаться с правым крылом и непосредственно с генералом Чан Кайши. Момент этот мог настать сразу же после взятия войсками НРА Шанхая – крупнейшего и важнейшего города Китая, ставшего опорным пунктом коммунистов в стране. В этом случае баланс правых и левых сил в революционном лагере изменился бы окончательно и бесповоротно в пользу последних, и политическое забвение Чан Кайши было бы лишь вопросом времени. Потому в конце марта – начале апреля 1927 года вопрос заключался лишь в том, кто нанесет первый удар. Нанес его Чан Кайши, однако избранный генералом способ борьбы с политическими оппонентами на тот момент никому даже в голову прийти не мог.

Улица Шанхая в иностранном районе, 1910 год

В истории современного Китая Шанхай занимает особое место. К двадцатым годам прошлого века город стал настолько декадентским, что оставил позади в плане роскоши и излишеств самого дикого свойства такие известные центры западной цивилизации, как Берлин времен Веймарской республики и Чикаго времен Аль Капоне. Каждый двенадцатый дом в Шанхае был борделем, а количество продаваемого на улицах опиума превышало показатели в целом по Европе, при этом чикагская мафия казалась жалкой кучкой молодых уголовников в сравнении с преступным миром Шанхая. Объяснить это можно тем, что львиная доля огромного богатства, что империалисты выкачивали из Китая, проходила именно через этот портовый город, оставляя повсюду грязно-жирные следы. Десятки тысяч американцев, англичан, французов, японцев проживали в Шанхае, купаясь в сказочной роскоши, подобно падишахам из сказок «Тысяча и одной ночи», когда всего в паре километров от них за крепким забором, в условиях ужасной нищеты влачили свое существование миллионы китайцев. И не было в мире места в тот исторический период, где бы ослепительная роскошь и столь же удручающая бедность так тесно соприкасались и соседствовали друг с другом. Богатые районы города, населенные преимущественно иностранцами, не уступали в роскоши ни Лондону, ни Парижу. Китайская же часть Шанхая мало чем отличалась от иных регионов страны – разве что в худшую сторону, потому как в город в поисках лучшей жизни постоянно съезжались беднейшие крестьяне, селившиеся в трущобах на окраинах, окружавших Шанхай кольцом отчаяния и горя. Многочисленные фабрики и заводы принадлежали преимущественно иностранцам – и эксплуатация человеческого труда по своей жестокости и бесчеловечности на тот момент не знала аналогов. Даже дети 8–9 лет от роду трудились на этих заводах по двенадцать часов, получая взамен только еду, – при этом тринадцатилетние уже считались полноценными работниками, с которых и спрашивали соответственно. Помимо ужасного имущественного расслоения в городе процветало расовое неравенство самого отвратительного толка: китайцы, составлявшие 95 процентов городского населения, не имели на своей земле абсолютно никаких прав. Вывески «Собакам и китайцам вход воспрещен» висели на стенах общественных заведений и ресторанов. В то время Шанхай считался одним из крупнейших городов мира – его называли «Парижем Востока», – и делился он на две части: восточную, где проживало почти 3 миллиона китайцев, и западную, где обосновались 50 тысяч граждан иностранных государств.