За золотым призраком - Владимир Иванович Буртовой

в свою каюту, но Али остановил его, с мольбой сложив руки перед грудью, в глазах само страдание, как у распятого Иисуса Христа.

– Боюсь я большого моря, господин мой. Все по земле да по земле ходил, а теперь – вон страх какой… Говорят, акулы там!

– А ты не прыгай за борт, так и акулы не тронут, – снова пошутил Отто. – Акула не осьминог, лазать по трапу не умеет. – И переменил тему разговора: – Узнай у матросов, на какой палубе ресторан, да закажи нам легкий ужин.

Индус покорно поклонился в спину сенатора, который торопливо ушел в свою каюту.

«Есть знакомые лица на “Британии”, есть!» – поскрипывая зубами, размышлял Отто, вспомнив «портреты» недавних обитателей гостиницы, в которой останавливались. Шестерых уже опознал, пока палубой и коридорами добирались вслед за вахтенным матросом к своей каюте – самая первая от трапа вверх, где начиналась надстройка ходового мостика. Так и просил сделать Кугеля, чтобы никто не маячил у его двери на виду у всех, как это можно делать в сумрачной утробе коридоров.

Длиннолицый «Коричневый» и этот толстяк «Клетчатый» – так прозвал про себя Отто двух попутчиков – поселились неподалеку: первый наискосок в тридцать третьем номере, а второй через пять кают дальше. Где разместились остальные «знакомые», оставалось еще выяснить.

«Ничего-о, – успокаивал себя Отто, – идти через океан не один день, успеем присмотреться к многим, если не ко всем. – Прошел через каюту к борту, приподнял тяжелое круглое стекло иллюминатора и зафиксировал в таком положении винтовым стопором. В прогретое солнцем помещение освежающим потоком влился свежий океанский воздух. Вместе с ним каюта наполнилась громким криком чаек, которые летали у самого борта «Британии», к крику птиц примешивался редкий гудок буксира и легкий плеск волн – океанская зыбь через горловину порта проникала в огражденную молом акваторию, билась о борт и в серый пирс, внизу заросший морскими водорослями.

Карл и Вальтер, шутливо подталкивая друг друга, устраивались перед дальней дорогой у правой от двери переборки, где стояли углом друг к другу их диваны, накрытые нежно-зелеными пледами.

Вскоре у носа «Британии» послышался бархатный и непривычно ласковый гудок – это портовой буксир, надрываясь чумазой железной утробой, потянул на звенящем стальном тросе океанский пароход, разворачивая его носом в сторону выхода. Другой буксир круглым форштевнем с подушкой из плетенных канатов «бодал» «Британию» в левую скулу, помогая напарнику. Минут через десять далеко внутри, под ногами пассажиров, словно бы начал пробуждаться веками спавший вулкан, задрожала палуба – в машинном отделении парохода заработала машина, за кормой забурлили темно-зеленые вспененные валы, вода крученой струей докатилась до бетонной груди причала и подобно разжимающейся пружине словно бы вытолкнула белую железную громаду в сторону океана. «Британия» послала прощальный гудок мигающему за кормой маяку, а вместе с ним и огромному, изнывающему от зноя и духоты континенту, и острым форштевнем врезалась во встречные пологие волны.

Перед ними распахнул свои ласковые и экзотические просторы величественный Индийский океан…

* * *

Утром на вопрос Али, заказать завтрак в каюту, или хозяин с сыновьями спустится в ресторан, Отто Дункель, не долго раздумывая, решил идти в ресторан.

– Посмотрим, что за публика путешествует с нами, – скептически выговорил он и задержался перед большим овальным зеркалом, повязывая к легкому изящному костюму светло-голубой, в косую полоску галстук – под цвет рубашки. Задорно подмигнул собственному отражению, провел пальцами по щеке, проверяя, хорошо ли выбрит. – Ты сходишь позавтракать после нас, а пока сиди в каюте тихо и прислушивайся. Клянусь водами священного Стикса, на этом пароходе полно крыс! Как бы не отважились заглянуть в чужой чемодан. Ты понял меня, Али?

Али без труда догадался, о каких крысах упреждает сенатор, улыбнулся и заверил:

– Не беспокойтесь, мой господин, буду сидеть тихо, как мышь, и слушать, как кот. Ни одна крыса не пробежит незамеченной. – А перед глазами вновь встал тот Колли в черных очках, который интересовался, куда они направляются, а сам так и не представился Дункелям. Очень странный и подозрительный тип!

«Следит за нами, – понял теперь Али, испытывая невольное беспокойство. – А если и он прознал, за какими сокровищами отправился сенатор с сыновьями?» – Али, сам того не желая, нечаянно слышал, как Отто довольно громко похвастал, что старший сын у него отменный аквалангист и что попадись им остров с жемчужными раковинами, так живо обчистят донышко!.. Но Али и на этот раз не решился сказать хозяину про тощего господина, мысленно махнул на Колли рукой – лично у него никаких сокровищ при себе нет, бояться грабителей ему нечего. Он должен заботиться об одном своем сокровище – Амрите, оставленной в руках под присмотром лютого Бульдога Цандера… Сложенный вчетверо лист казенной бумаги жег старому индусу грудь, и он, чтобы хоть как-то облегчить муки душевные, вынул этот бланк из кармана и сунул под подушку – знал, что сенатор никогда в жизни не позволит себе рыться в постели слуги…

Оставив Али охранять каюту, Отто с сыновьями прошел на верхнюю палубу, где в просторном зале находился ресторан с небольшой, но красиво устроенной эстрадой для музыкантов – эстрада довольно красноречиво напоминала огромную раскрытую раковину со шторами на задней стенке под цвет сияющего на солнце перламутра. Столики расставлены свободно и при необходимости легко убирались, превращая зал в место для танцев. По углам уютно разместились приземистые бочки с пальмами – напоминание о зеленой тверди, которую оставили путешественники за кормой парохода и которая скрылась за горизонтом вчера вместе с утонувшим в глубинах океана вечерним солнцем…

С первого же взгляда Отто безошибочно разделил посетителей ресторана на праздных туристов с их беззаботными «отдыхающими» лицами, и деловых людей, которых служебные обязанности не покидали даже в минуты, когда, казалось, можно было бы и расслабиться.

К вошедшим Дункелям невесомо-скользящей походкой подошел молодой приятно улыбающийся смуглокожий официант… не иначе как из метисов, каких в Южной Африке превеликое множество, с изящным и не без достоинства поклоном спросил:

– Сэр, угодно вам выбрать столик? Можно вот здесь, в углу, рядом с иллюминатором. В полдень этому месту не будет цены, если вы не предпочитаете сидеть около эстрады у самых барабанов, – и снова улыбнулся, давая понять, что обедать здесь много приятнее, чем в середине зала, или у самой эстрады с ее громом и визгом.

Отто глянул в крупные черные глаза официанта и подумал: «Мне угодно было бы не видеть твоей черномазой рожи! Копни твою родословную, так окажется, что папаша или дед и по сей день владеет какой-нибудь известной усадьбой, или в сенате важничает!