Прусская нить - Денис Нивакшонов
Сжав талер в кулаке с новой силой. Страх никуда не делся. Но теперь к нему примешалась странная, почти пьянящая решимость. В памяти, как отголосок из другой вселенной, всплыла фраза: «Присягаю…». Только тогда это звучало как высокая клятва. Теперь это была сделка. Товарно-денежные отношения с собственной жизнью.
Точка невозврата была пройдена. Завтра, в шесть утра, начнётся новая жизнь — солдата. И лежащий на ладони королевский талер был и платой за это, и символом, и надгробным камнем на могиле того, кем он был прежде. Дорога была выбрана. Оставалось только идти по ней. До конца.
Глава 21. Прощание с Золотым львом
Последняя ночь в сарае «У Золотого льва» была непохожа на все предыдущие. Она не принесла Николаусу ни забытья, ни отдыха. Только стала долгим, мучительным чистилищем, где его разрывали на части призраки прошлого и хищные тени будущего. Он лежал на своей груде мешков, уставившись в непроглядную темень под потолком, и в ушах звенела фраза Фогеля, точная и безжалостная, как зазубрина на штыке: «…повешу как дезертира». Эти слова были стоп-краном, навсегда перекрывавшим путь к отступлению. Молодой человек сжимал в кармане грубых штанов королевский талер, и тепло металла прожигало ткань, словно напоминае о цене выбора.
Он думал о Грете. О её слезах, отчаянии. Эта простая, измождённая жизнью женщина стала для него за этот короткий период в корчме больше, чем просто доброй душой. Она была единственным другом, защитницей, тихим прибежищем в мире, полном враждебности. Николаус чувствовал себя предателем. Бросая её здесь, одну, с этими вечными луковыми щами и грубыми хозяевами, уходя навстречу призрачной судьбе, которая, как она справедливо считала, могла оказаться гибелью.
Юноша думал о хозяине. О его тяжёлой, каменной беспристрастности. Для того ли он сжалился над сиротой, дал кров и работу, чтобы он теперь ушёл, едва окрепнув? Не будет ли это расценено как чёрная неблагодарность? Не навлечёт ли это гнев человека-утёса на саму Грету?
Но сильнее всего грызла тоска по дому. По тому, что остался в другом времени. По Розовке. По тишине, по пыльной шкатулке на чердаке, по тому чувству, пусть и горькому, одиночества, которое было своим, привычным, а не вот этим, острым, как нож, чувством чужого среди чужих. Сейчас, на пороге казармы, тот мир казался не просто далёким, а хрупким, как стекло — красивой, но разбитой безделушкой, которую уже не собрать. Этот же мир, с его соломенной подстилкой и запахом железа от талера в кармане, был тяжёлым, грубым и настоящим. Он мысленно прощался с тем Николаем, семидесятилетним стариком. Тот мир был сном. Этот, с его соломенной подстилкой и запахом навоза, был единственной реальностью.
Когда за стеной впервые прокричал петух, то сердце не дрогнуло от страха, а, наоборот, забилось ровнее и увереннее, словно в такт этому грубому, будничному сигналу к действию. Пришло время действовать. Он поднялся, и тело, ещё ноющее от вчерашней работы, отозвалось не только болью, а готовностью к нагрузке — как инструмент, который берут в руки. Парень вышел во двор. Воздух был холодным, чистым, обжигающим лёгкие после спёртой атмосферы сарая. Умылся ледяной водой из колодца, и каждая капля, стекавшая по лицу, словно смывала последние следы нерешительности.
Первым делом направился к хозяину. Тот, как и всегда, был уже на ногах, тяжёлой глыбой возвышаясь среди утренней суеты двора, отдавая распоряжения подмастерьям. Николаус подошёл и, не говоря ни слова, протянул несколько мелких монет — часть своего аванса.
Хозяин остановился и уставился на него своими свиными глазками. Посмотрел на монеты, потом на решительное, повзрослевшее за ночь лицо рекрута.
— Was soll das? — буркнул он. (Что это значит?)
— Für die Mühe. Und das Essen, — уверенно и чётко сказал Николаус. (За хлопоты. И за еду).
Он боялся гнева, насмешки, презрения. Но произошло нечто неожиданное. Хозяин, не отрывая взгляда, медленно протянул свою лапищу, взял монеты, взвесил их на руке и с коротким кивком сунул в карман своего засаленного фартука.
— Hast du doch was gelernt hier. Anständigkeit, — проворчал он. (Значит, ты всё-таки кое-чему здесь научился. Порядку).
Николаус понял: для этого человека «порядочность» означала не доброту, а чёткое выполнение обязательств. И он, заплатив, это обязательство выполнил.
И затем, столь же неожиданно, хозяин хлопнул юношу по плечу своей тяжёлой, как молот, рукой. Удар был таким, что тот едва устоял на ногах.
— Dann dien gut, Junge, — сказал хозяин, и в его голосе, впервые за всё время, прозвучала не насмешка, а нечто похожее на грубое, солёное, как вобла, уважение. (Ну, так служи хорошо, парень).
Это было больше, чем он мог ожидать. Больше, чем смел надеяться. Этот простой жест, лаконичная фраза значили для Николауса в тот момент больше, чем любые напутственные речи. Он был признан. Не как слуга, не как жалкий сирота, а как человек, сделавший выбор и готовый за него ответить.
Поклонившись, пошёл искать Грету. Найдя её на кухне, где она, красноглазая, уже растапливала очаг. Увидев юношу, снова всплеснула руками, но слёз уже не было. Была лишь тихая, смиренная печаль.
— Ach, mein Junge… Mein armer Junge… — прошептала она, качая головой. (Ах, мой мальчик… Мой бедный мальчик…).
Николаус подошёл и взял её шершавую, исцарапанную руку. Он не знал слов, чтобы выразить всё, что чувствовал. Всё, что у него было, — это жалкие обрывки чужого языка.
— Danke, Grete, — сказал парень, и его голос дрогнул. — Für alles. (Спасибо, Грета. За всё).
Женщина смотрела на него, и в её усталых глазах светилась бездонная нежность. Потом она вырвала руку, сунула её в карман платья и достала небольшой, заботливо завёрнутый узелок.
— Nimm, — сказала служанка, суя в руки. (Возьми).
Николаус развернул край. Внутри лежал кусок сыра, несколько луковиц и краюха чёрного хлеба. Его паёк в дорогу.
Затем, быстрым, почти стыдливым движением, она перекрестила его.
— Komm heil zurück, — выдохнула она, и в этих простых словах — «Возвращайся целым» — заключалась вся мудрость и всё отчаяние простых людей этой эпохи. Возвращайся живым. Это было единственное, что имело значение.
Для Николая это прощание было куда более важным и трогательным, чем любой контракт с королём. Это был первый знак того, что он начал оставлять след в этом мире. Что в нём кто-то нуждался. О нём кто-то плакал. Его
