Прусская нить - Денис Нивакшонов
Он видел, как Фогель, отпив половину кружки залпом, поставил её на стол и тем же ледяным взглядом начал изучать мужскую часть заведения. Его взгляд скользнул по сгорбленным спинам крестьян, по испитым лицам стариков, по фигурам солдат — он искал свежее мясо. И его взгляд, холодный и цепкий, на мгновение задержался на Николаусе. На его широких плечах, на крепких руках, обнажённых по локоть. Взгляд был быстрым, оценивающим, безразличным. Но он его заметил.
Сердце в груди юноши заколотилось, как птица в клетке. Слез с лестницы, ноги были ватными, но шаг, по памяти тела, выверенным и твёрдым, как когда-то на плацу. Чувствовал, как на него смотрят десятки глаз. Грета, стоявшая у двери на кухню, смотрела с таким горьким, материнским пониманием, что Николаусу стало физически больно. Она едва заметно качала головой, и в этом движении было отчаяние женщины, провожающей на ту же дорогу слишком многих. Но он был глух к её предупреждениям.
Сделав глубокий вдох, в нос ударил запах пыли, пива и собственного страха, юноша медленно, но прямо направился к столу, за которым сидел Фогель. Каждый шаг отдавался в ушах громовым раскатом. Подошёл и замер, стараясь держать спину прямо, но не вызывающе.
Фогель поднял на него свои янтарные глаза. Молча. Выжидающе. Давление этого молчания было невыносимым.
— Herr Korporal… (Господин капрал…), — начал Николаус, и голос, к собственному удивлению, прозвучал достаточно твёрдо.
Фогель не ответил. Лишь медленно, с наслаждением отпил ещё глоток пива.
— Ich… ich möchte dienen. (Я… я хочу служить), — выдохнул молодой человек, вкладывая в эти слова всю свою решимость.
Только тогда вербовщик поставил кружку. Звук был оглушительным в тишине.
— So, (Так), — произнёс он. Его голос был низким, скрипучим, как ржавые петли. — Noch einer, der den Tod umarmen will. (Ещё один, желающий обнять смерть).
Он жестом велел Николаусу подойти ближе.
— Deine Legende. Schnell. Ich habe nicht den ganzen Tag. (Твоя легенда. Быстро. У меня нет целого дня).
И юноша начал. Говорил свою выученную, выстраданную историю. Николаус. Сирота. Католические земли. Пожар. Один. Ищет службы. Говорил медленно, подбирая слова, стараясь скрыть свой чужой акцент под маской просторечия и горя.
Фогель слушал, не перебивая, его лицо оставалось каменным. Когда Николаус закончил, вербовщик молча встал. Он был на голову ниже, но казался гигантом.
— Komm her, (Иди сюда), — бросил он и грубо схватил парня за плечо, повернув его к свету.
Начался осмотр. Унизительный, животный, стирающий последние следы человеческого достоинства. Фогель был как мясник на рынке.
Он сжал бицепсы парня своими мозолистыми пальцами, оценивая мускулатуру.
— Nicht schlecht, (Неплохо), — пробормотал он про себя.
Сгрёб его руки и заставил сжать кулаки, ощупывая костяшки.
— Harte Knochen. Gut. (Твёрдые кости. Хорошо).
Оттянул нижнее веко, заглядывая в глаза, словно проверяя лошадь на слепоту.
— Kein Fieber, (Нет лихорадки), — констатировал он.
Затем, без всякого предупреждения, грубо ткнул пальцем Николаусу в живот, чуть ниже рёбер, заставляя юношу вздрогнуть от неожиданности и боли.
— Die Milz. Gesund. (Селезёнка. Здорова).
Но самый унизительный момент был ещё впереди. Фогель, его лицо оставалось абсолютно бесстрастным, сжал челюсти парня своими пальцами, заставляя открыть рот.
— Zeig mir deine Zähne, Junge. (Покажи мне свои зубы, парень).
Николаус, краснея от стыда и бессильной ярости, подчинился. Стоя, разинув рот, пока этот человек изучал его зубы, словно жеребца на аукционе.
— Gut. Keine Fäulnis. Wirst harte Zwiebeln kaufen können. (Хорошо. Нет гнили. Сможешь жевать твёрдый лук).
Вербовщик отпустил юношу, и Николаус, чувствуя, как по щекам разливается жгучий стыд, отступил на шаг, с трудом переводя дыхание. Видя, как по залу пробежали сдержанные усмешки. Он был предметом. Вещью, оценённой в несколько возможных талеров вербовочной премии. И это было больнее, чем любая физическая боль.
И тогда Фогель задал свой самый опасный вопрос. Скрестил руки на груди и уставился своими холодными глазами.
— Du sprichst seltsam, Junge. Aber nicht wie ein Bauer. Wie ein verdammter Stadtschreiber. Warum? (Ты говоришь странно, парень. Но не как крестьянин. Как проклятый городской писец. Почему?)
Ловушка захлопнулась. Все смотрели на него. Тишина стала абсолютной. Даже пиво в кружках, казалось, перестало пузыриться.
И в этот момент в голове что-то щёлкнуло. Николаус не стал отрицать, юлить. Посмотрел прямо в глаза Фогелю и сказал то, что могло спасти или погубить. Вложив в свой голос не вымученную грусть, а гордую, оскорблённую горечь.
— Mein Vater… war von guter Familie. Bevor das Unglück kam. Er lehrte mich lesen. Jetzt ist es mir nichts wert. (Мой отец… был из хорошей семьи. До того, как пришла беда. Он учил меня читать. Теперь это ничего не стоит для меня).
Он не опустил глаза. Выдержал этот ледяной, пронизывающий взгляд. Николаус играл ва-банк, ставкой в которой была его жизнь.
Прошла вечность. Фогель не моргал. Потом уголок его рта, того, что не был искажён шрамом, дрогнул в подобии улыбки. Это было страшнее любой гримасы.
— Von guter Familie… (Из хорошей семьи…), — протянул он с насмешливым оттенком. — Das erklärt einiges. Die Manieren. Die Sprache. (Это кое-что объясняет. Манеры. Речь).
Он снова сел и отпил из кружки.
— Die Armee kann gebildete Männer gebrauchen. Zumindest solche, die lesen können. (Армия может использовать образованных людей. По крайней мере тех, кто умеет читать).
Николаус почувствовал, как камень свалился с его души. Он прошёл. Легенда выдержала проверку. Его унижение стало пропуском.
Фогель достал из-за пазухи маленький, засаленный блокнот и обмакнул перо в чернильницу.
— Also gut, Nikolaus. Wir werden dich auf die Probe stellen. (Ну что ж, Николаус. Мы испытаем тебя).
Решение было принято. Путь был выбран. Отступать было некуда.
Глава 20. Королевский талер
Слова Фогеля повисли в воздухе, тяжёлые и властные, как свинцовые печати на судебном приговоре. «Мы испытаем тебя». Эти слова не оставляли места для сомнений, для отступления. Они констатировали факт: его судьба была решена. Но формальности, эти странные, почти ритуальные действа, должны были быть соблюдены. Именно в них, как понял Николаус, и заключалась вся суть прусской военной машины — сначала ты добровольно отдаешь ей свою волю, а потом она уже владеет тобой полностью, по праву, скреплённому бумагой и металлом.
Вербовщик, не обращая больше на новоиспечённого рекрута внимания, как будто только что купил на ярмарке нового вола, снова уткнулся в свой засаленный блокнот. Его перо, острое и жадное,
