Амеде Ашар - В огонь и в воду

— В опасности?

— Смерть — дело одной минуты; но цепи, которые нужно носить целую жизнь и которые давят, — это ужасно! Слушай, друг мой: я не допущу, чтобы твоя мать, графиня де Монтестрюк, была огорчена твоим намерением жениться на мне и поставлена в необходимость отказать тебе, — что она и сделает, разумеется, и будет совершенно права, — но я дам тебе самое лучшее доказательство своей привязанности. Ты не поведешь меня с собой в Тестеру, но будешь по-прежнему ездить сюда ко мне, пока я сама здесь буду.

— Но…

Брискетта прервала его поцелуем:

— Ты показал мне, как сильно меня любишь… А я покажу, как ты мне дорог, оставляя тебе полную свободу… У всякого из нас своего рода честность.

Гуго ничего больше не смог от нее добиться. Заря уже занималась; Брискетта толкнула его к балкону.

Однажды некоторое время спустя Гуго застал Брискетту бледной, расстроенной, сильно озабоченной. Она стояла посреди разбросанных по комнате узлов; все шкафы были раскрыты, все ящики выдвинуты.

Девушка привлекла его к себе и сказала, подавляя вздох:

— У тебя храброе сердце, друг мой; не плачь же и обними меня… Нам надо проститься!

Гуго так и подпрыгнул.

— Разве не этим все должно было кончиться? — продолжала она с живостью. — Разве есть что-нибудь вечное? Я знаю, что ты хочешь сказать… Ты любишь меня так же, как и в первый день, даже еще больше, кажется; но ведь это первый пыл молодости, пробуждение сердца, которое забилось в первый раз. Той, которая должна носить имя графини де Монтестрюк, которая разделит с тобой жизнь, — той ты еще не видел… Ты ее узнаешь среди тысячи женщин; тогда в самой глубине души твоей что-то вздрогнет и скажет тебе: «Вот она!» И в этот день ты забудешь, что Брискетта существовала на свете.

Гуго стал было возражать.

— Хочешь услышать добрый совет? — произнесла Брискетта твердым голосом. — Заводи любовные интриги внизу и береги настоящую любовь для равных себе, наверху. Да и кроме того, видишь ли, милый Гуго, — прибавила она, склоняя голову на его плечо, — я немножко из породы ласточек… мне нужно летать… пусти же меня летать…

Она отерла украдкой бежавшие по щекам слезы. Гуго был растроган, хотя и старался не показать этого. Эта была для него первая тяжелая разлука, оставляющая рану в сердце. Брискетта продолжала с милой улыбкой:

— Сколько раз, гуляя по лесам в мае, мы с тобой видели гнезда среди кустарников в полном цвету! А куда улетали осенью те соловьи и зяблики, что строили эти гнезда? Их любовь длилась столько же, сколько длилась весна!.. Разве ты не заметил, что листья начинают желтеть, а вчера уж и снег носился в воздухе!.. Это знак. Расстанемся же, как расстались птички, и если только мои слова могут облегчить тебе грусть разлуки, то я признаюсь тебе, друг мой, что никого уже, сдается мне, не полюблю так беззаветно, как любила тебя!

— Я вижу, — сказал Гуго, озираясь кругом, — что ты и в самом деле собираешься уехать.

— Да, я еду в Париж с матерью одного молодого господина, которая очень ко мне привязалась.

— Точно ли мать, а не сын?

— Мать, мать… Сын — совсем иначе.

— Он тебя любит?

— Немножко. Лгать тебе я не хочу.

— И ты едешь?

— Париж так и манит меня. У меня просто голова идет кругом, когда я о нем подумаю… Такой большой город… и Сен-Жермен близко, а чуть дальше Фонтенбло, то есть двор!

Брискетта крепко поцеловала Гуго. Слез она не могла удержать, и они катились по ее щекам.

— Если мы с тобой там встретимся когда-нибудь, ты увидишь сам, как я тебя люблю! — сказала она. — Одно хорошее место есть у меня в сердце, и место это всегда твое. — И потом, вырвавшись из его объятий и положив обе руки на его плечи, она добавила: — А ты меть повыше!

Отъезд Брискетты оставил большую пустоту в сердце и в жизни Гуго. Ни охота, ни беседа с маркизом де Сент-Эллисом не могли заполнить этой пустоты. Фехтование с Агриппой или с Коклико, разъезды без всякой цели с Кадуром также не развлекали его. Какое-то смутное беспокойство мучило юношу. Париж, о котором говорила Брискетта, беспрестанно приходил ему на ум. Молодая кровь кипела в нем и бросалась ему в голову.

Агриппа заметил это прежде всех. Он пошел к графине де Монтестрюк в такой час, когда она бывала обыкновенно в своей молельне.

— Графиня, я пришел поговорить с вами о вашем сыне, — сказал он. — Вы хотели, заперев его в Тестере, сделать из него человека. Теперь он человек; но разве вы намерены вечно держать его здесь, при себе?

— Нет! Тестера годится для нас с тобой, кому нечего уж ждать от жизни, но Гуго носит такое имя, что обязан преумножить его славу.

— Не в Арманьяке же он найдет возможность сделать это… а в Париже, при дворе.

— Ты хочешь, чтобы он уехал… так скоро?

— В двадцать два года граф Гедеон, покойный господин мой, уже бывал в сражениях.

— Правда! Ах! Как быстро летит время!.. Дай же мне срок. Я считала, что совсем уже привыкла к этой мысли, а теперь, когда разлука так близко, мне, напротив, кажется, что я прежде никогда о ней и не думала.

Графиня стала пристальнее наблюдать за сыном и скоро убедилась сама, что то, чего ему было довольно до сих пор, больше его не удовлетворяет.

Как-то вечером она решилась позвать Гуго. Всего одна свеча освещала молельню, в которой на самом видном месте висел портрет графа Гедеона в военном наряде, с рукой на эфесе шпаги.

— Стань тут, дитя мое, перед этим самым портретом, который на тебя смотрит, и выслушай меня внимательно. — Графиня подумала с минуту, а затем продолжила: — Как ты думаешь, исполнила ли я, как следовало, свой материнский долг?

— Вы!.. О боже!

— Награда моя, милый Гуго, в этом самом восклицании твоем и в твоем взгляде. Итак, если ты, дитя мое и, следовательно, судья мой, если ты думаешь, что я выполнила свой долг честно перед очами Всевышнего, то должен выслушать меня со всем вниманием.

Она сделала над собой усилие, чтобы подавить волнение, и знаком подозвала сына ближе:

— Прожив под одной крышей долгие годы, пока Господь позволял тебе запасаться силами и здоровьем, мы должны теперь расстаться. Для тебя, в твои годы, это просто поездка… для меня — все равно что разлука навеки… Я покоряюсь ей, однако, для твоего блага.

— Отчего же навеки, матушка? Я ведь не уеду из Франции; поездка дело не вечное… я снова вернусь в Тестеру.

— Надеюсь, что Господь дозволит мне еще раз увидеть тебя здесь, но, если суждено иначе, ты все-таки иди своим путем. Я все уже приготовила… В этом кошельке сто золотых, с которыми ты сможешь прожить первое время… У тебя есть конь и шпага. Господь пошлет остальное; быть может, с Его помощью ты поднимешь наш дом из развалин. Я сделала тебя человеком; ты сам сделаешь себя главой семейства.