Александр Дюма - Волонтер девяносто второго года

Мне сразу вспомнилась грусть герцога Энгиенского. Я припомнил, как выразительно он посмотрел на меня, когда я сказал, что в австрийца или пруссака попасть легче, чем в голубя; наконец, я вспомнил его последние слова, сказанные мне на прощание:

«Надеюсь, ты всегда будешь вспоминать обо мне с удовольствием».

Бедный герцог! Он покидал Францию, этим и объяснялась его печаль.

— Пусть они все убираются, — тихо сказал г-н Друэ, — мы их выпустим всех до единого, пусть лучше враги будут вне дома, а не у тебя под боком. Но пусть король или королева не пытаются последовать за ними, это им не сойдет так мирно!.. — прибавил он сквозь зубы.

X

РАЗБОЙНИКИ

Наша национальная гвардия, особенно в первое время, представляла собой забавное зрелище. Примерно треть гвардейцев была снабжена ружьями; вторая треть была вооружена косами; остальные располагали вилами и даже прокаленными на огне палками.

Позднее мы выковали пики и вооружили ими тех, кому не хватило ружей. Но и в таком виде национальная гвардия горела энтузиазмом: не нашлось бы в ней такого человека, кто, получив приказ, не пошел бы на Париж.

Самым удивительным у гвардейцев была та естественность, с какой они составляли батальоны, выраставшие словно из-под земли. Свободе, тогда еще совсем юной, достаточно было коснуться стопой земли, чтобы взошел этот грозный урожай людей.

Именно в тот священный 1789-й год все во Франции стали солдатами; после 14 июля каждый француз рождался на свет уже с зубами, чтобы скусывать ими патроны. И кроме того, в стране царило то ненарушимое веселье, что очень нравилось Цезарю; он приказал назвать свой галльский легион «Легионом Жаворонка», ибо галлы не знали усталости и всегда распевали песни.

Позже родилось другое чувство, до тех пор неведомое и присущее только свободным народам, — чувство братства; греки и римляне сохраняли его, когда жили при республиканском правлении, но позднее — греки при тиранах, римляне при императорах — утратили.

Франция, чувствуя себя отвергнутой королем и преданной аристократией, поняла, что должна черпать силу в себе самой и что эту силу сможет обрести лишь в братском единении. Деревни и города договорились в случае необходимости оказывать друг другу помощь.

Однажды мы увидели, как по верденской дороге движутся люди из Клермона, а по парижской — люди из Сент-Мену. Им сообщили, что из Аргоннского леса внезапно нагрянула банда разбойников — она подожгла и разграбила деревню Илет.

Сто гвардейцев из Клермона, двести из Сент-Мену — первых вел г-н Матьё, вторых г-н Друэ — поспешили на подмогу соседям.

Но никто не обнаружил даже тени хотя бы одного разбойника. Вместо сражения все предались веселью; вместо стрельбы из ружей гвардейцы всю ночь пели песни и пили вино. Через неделю какой-то всадник, едущий из Клермона в Сент-Мену, галопом пронесся по деревне с криком:

— Разбойники идут на Варенн! На помощь!

Он исчез; никто не знал, кто этот человек. Однако все жители Илета взялись за оружие. Барабанщик деревенских гвардейцев пробил сбор; под водительством Бертрана полсотни мужчин вышли на площадь и, даже не подумав о том, сколько им может встретиться разбойников, направились в сторону Варенна. Разумеется, я тоже пошел с ними.

На подъеме дороги в Нёвийи мы заметили в полульё впереди нас густое облако пыли. Это шли гвардейцы из Клермона: их предупредили на полчаса раньше и они опережали нас.

Увидев их, мы все, нацепив шапки или колпаки на свои вилы, закричали:

— Да здравствует нация!

Этот возглас почти повсюду сменил другой — «Да здравствует король!»

Мы пришли в Варенн, ожидая найти его преданным огню и мечу. С вершины горы — по ее склону спускается вниз улица Монахинь — открывался вид на весь город.

Варенн был совершенно спокоен. Правда, горожан сильно испугали гвардейцы из Клермона. Их приняли за тех разбойников, чьего прихода ждали с минуту на минуту.

Узнав своих, люди начали обниматься и кричать: «Да здравствует нация!» Затем подошли мы, гвардейцы из деревни Илет. Через два часа прибыли гвардейцы из Сент-Мену. Нас, вооруженных людей, собралось примерно человек семьсот, когда пришли еще гвардейцы из Монфокона, Бюзанси, Вузье; последние преодолели восемь льё меньше чем за пять часов. Все мы расположились в двух местах: на площади Латри и площади Великого Монарха. Потом расставили столы, чтобы устроить братскую трапезу, и каждый, как во времена древности, приглашал сотрапезников и приносил из дома пищу.

В Варенне, куда я приходил редко и где знал только Гийома и Бийо, мне было необходимо нанести один визит.

Читатель помнит, что один из двух мастеров, оценивавших мою столярную работу для г-на Друэ, сказал, что, если мне наскучит работать в одиночку, у него всегда найдется для меня место.

Это был папаша Жербо.

Я узнал его адрес. Он жил на улице Басс-Кур (в то время на домах еще не вешали номера), по левой стороне, если идти от площади Латри; дом его стоял сразу за домом богатого бакалейщика по фамилии Сос.

Я зашел к нему. Жербо не было дома, но из города он не уезжал и несомненно скоро должен был вернуться. Меня приняла его дочь, прелестная девушка чуть постарше меня, то есть лет шестнадцати-семнадцати. Она предложила мне подождать, когда придет отец, или назвать мое имя, чтобы она смогла передать отцу, если мне наскучит ждать в ее обществе.

Назвав себя, я прибавил при этом, что мне не может быть скучно в обществе столь миловидной и любезной особы. Впервые в жизни я обращался к женщине с комплиментом. Признаться честно, я даже в первый раз оставался наедине с девушкой.

Я постоянно жил в Аргоннском лесу как настоящий дикарь; все восемь месяцев, что я ходил в Илет и Клермон, я не встречался почти ни с кем, кроме двух моих учителей. Более того, до сего дня я редко думал о женщинах.

Софи из «Эмиля», чей портрет был нарисован Жан Жаком, казалась мне верхом совершенства; однако мне в голову даже не приходила мысль, что можно отправиться на поиски такого идеала.

Как только я назвал девушке свое имя, выражение ее лица стало не просто приветливым, а дружеским.

— О, я слышала о вас! — воскликнула она. — Вы работали у господина Друэ. Мой отец часто ставил вас в пример своим подмастерьям. Подождите, отец будет рад вас видеть.

— Но не помешаю ли я вам, если подожду здесь? — смущенно спросил я.

— Ничуть, — возразила она. — Как видите, я работаю — плету кружева.

Я вспомнил, что плетение кружев было одним из любимых занятий Софи в «Эмиле».

Осматриваясь, я заметил клавесин. В комнате Софи тоже стоял клавесин.