Андрей Болотов - Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3

 Таким образом уменьшилась и другим членом вся наша небольшая фамилия и перевелся совсем старинный дом, в котором толико лет жил в уединении и воспитывал его покойный дядя мой, а его отец, Матвей Петрович. Он был у него любимый из сыновей, и, ах! мог ли он себе тогда воображать, что с сим его милым Гаврюшею воспоследует такое зло, и что вместе с ним погибнет и самое то место, где он жил и не останется из всего двора его ни малейшего следа. Покойник построил было себе изрядные хоромцы, но судьба не дала ему пожить в них и десяти лет, и как все имение его перешло в руки старшего его брата и опять соединилось воедино, то нынешний потомок их рода, и его родной племянник, владеющий сим имением, не только сломал его хоромы перевез их на свою усадьбу, но уничтожил и весь его двор; а впоследствии времени променял и все место, где он был, мне на епифанскую землю, и Промыслу Господню угодно было недумано–негадано одарить меня сим весьма нужным для меня местом, засаженным мною потом садом, доставляющим мне и поныне особенную пользу и удовольствие, и в котором, в напоминание ему, то место, где стояли его хоромы, и поныне называется «Гаврилиным ревиром».

 Впрочем, во известие моим потомкам, замечу каков он был собою. Рост имел он нарочито высокий, собою сухощав и тонок, волосом белокур, курнос и несколько гнусил от самого младенчества, и потому не весьма хорош собою, да и в обращении с людьми не очень ловок и во многом отстал от людей обыкновенных. Характер его был от самой природы как–то не весьма хорош, а дурное, совсем небрежное воспитание, а потом и пагубная в тогдашнее время для молодых людей гвардейская служба повредила его еще больше, почему с сей стороны и не нажил он себе от посторонних доброго имени и похвалы, а по смерти и сожаления.

 Впрочем, во все течение великого поста не произошло у нас ничего особливого. Мы занимались обыкновенными своими упражнениями и не видали почти, как пролетело сие время, и одни только пруды, по случаю открывшейся в продолжение оного половоди, наводили на меня заботу и опасение, чтоб их не прорвало; и могу сказать, что периоды времени сего всегда бывали для меня весьма критические и я всякой раз половодий сих как некакого страшного медведя боялся и с смущенным духом всегда смотрел на приближение полой воды, а не один раз и трудов имел при том превеликое множество.

 Наконец настала у нас и Святая неделя, бывшая в сей год очень поздно и уже 19–го апреля; и как в сие время не имели мы уже снега и вскрылась уже весна, то провели мы ее нарочито весело, и более потому, что к обыкновенным нашим увеселениям могли мы приобщать и самые гулянья. Незадолго до наступления сих праздников получили мы себе нового компаниона. Бывший до того у нас казначей, г. Плотников, по какому–то случаю от нас отбыл и на место его приехал к нам новой, русской немец, по имени Иван Христофорович Добрас, с женою своею и детьми. И как он был человек очень доброй, хорошего характера и в обращении приятной и со всеми нами тотчас познакомился и сдружился, то мы сею переменою были весьма довольны и нашли в нем для общества нашего несравненно лучшего сочлена, нежели каков был прежний, г. Плотников.

 Отпраздновавши праздник, принялся я, по случаю открывшейся уже тогда совершенной весны, за обыкновенные свои надворные упражнения и работы; ибо какое нехотение я в себе ни чувствовал к затеванию чего–нибудь вновь в волости, но по охоте своей к садам и по давнишней привычке заниматься ими, не столько для пользы, сколько для собственного своего удовольствия и увеселения, не мог никак сидеть и в это время беспрерывно в четырех стенах и заниматься своим пером и книгами. И как, но счастию, имел я подле двора своего собственной свой садик, то и употребил я в сию весну наиглавнейшее старание о распространении и украшении оного всякого рода затеями и безделушками, и во все вешние дни рылся и копался в оном, как крот: и садил, сеял и затевал в нем вновь то то, то другое, и делая его отчасу лучшим и прекраснейшим, доставлял и себе множество минут приятных и другим место для приятного гулянья.

 Наконец наступил у нас май месяц и с ним начала приближаться славная епифанская Никольская ярманка; и как нам давно уже хотелось когда–нибудь побывать на оной, то дни за два и поехали мы на оную и сперва к г–же Бакуниной, живущей в той стороне и неподалеку от города. Дом сей сделался для нас столь дружественным, что мы всякой раз с удовольствием к сей умной и почтенной госпоже езжали, да и она бывала у нас всегда наиприятнейшею гостьею. Привязывало ее к нам наиболее то, что сын ее учился у нас в пансионе и я особенно старался о образовании и научении его кой–чему хорошему, как мальчика хорошего характера и весьма способного к наукам.

 Итак, мы в деревне у ней в сей раз ночевали, а на другой день ездили на ярманку в Епифань, и там гуляли, кое–что покупали и разъезжали кой–куда по гостям, и возвратились опять ночевать к г–же Бакуниной, а от ней ездили опять в город и за оной к Василию Федоровичу Молчанову; итак проводив дни три в сей поездке, возвратились уже на самой Николин день назад в Богородицк.

 Едва только мы возвратились, как поражен я был опять неожидаемым уведомлением из шадской моей деревни, сделавшеюся уже тогда тамбовскою или паче кирсановскою, потому что она приписана в Кирсановский уезд. Писали ко мне, что, несмотря на все запрещения от начальства, Пашков продолжает всех несносно обижать; что в Тамбов приехал сам наместник, и что все обиженные дворяне собираются просить его о защите от сего наглеца и обидчика, и что необходимо надобно и мне поспешить приехать туда же и попросить наместника; к тому ж нужен мой приезд и потому, что приехал уже и казенный землемер для снятия всех тамошних мест на пиан. Все сие опять смутило весь мой дух и расстроило мысли. Ехать опять в такую даль весьма мне не хотелось, а обстоятельства необходимо того требовали. Я долго не знал и сам с собою не соглашался что делать. Но наконец, судя, что не было никаких важных по волости дел, для которых не можно б было мне опять на короткое время от волости отлучиться, а и от князя, моего командира, не можно было мне ожидать за таковую отлучку дальнего гнева, поелику он в сие время находился в Петербурге и, по всему видимому, о волостях всего меньше думал и заботился, и мы от него очень редко получали письма и приказания, решился, наконец, преодолеть все свое нехотение и в путь сей отправился.

 Как по обстоятельствам нужно мне было всячески ездою своею поспешить, дабы не упустить наместника и застать его в Тамбове, то хотел было я на другой уже день в сей путь отправиться; но случившаяся в этот день чрезвычайная стужа меня удержала, и я поехал уже с утра 12–го мая, и так рано, что в тот же еще день доехал до Данкова, а 15–го раным–ранехонько поспел уже и в Тамбов самой.