Андрей Болотов - Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3

 В сих особенных занятиях, а при том при ежедневном продолжении писания и заготовления вперед материала для моего «Экономического магазина», равно как при частых по–прежнему съездах и свиданиях с нашими в тогдашней жизни сотоварищами, протекали нечувствительно все первые зимние и последние в сем году месяцы. Дружба, единодушие и беспрерывное согласие между всеми нами продолжало господствовать ненарушимо, и можно сказать, что тогдашняя жизнь наша была не только не скучна, но отменно еще и приятна, и чем далее продолжали мы сим образом жить, тем становилась она лучше и приятнее и для всех нас утешнее, и таковою, что мы и поныне время сие вспоминаем не инако, как с удовольствием особым.

 Между тем не упускаемы были мною нимало и дела, до волостного правления относящиеся, с тою только, однако, пред прежним отменою, что я далеко уже не так надрывался над разными по волости затеями, как делал я прежде из искреннего усердия и любви к старику, моему прежнему командиру. Воспоследовавшая перемена и приезд к нам молодого князя и холодное его со мною обращение охладили во мне весьма много прежнее рвение, и я, видя, что ему все деяния и затеи мои были не угодны, получил и сам стремление быть похладнокровнее и производить только то, чего требовала необходимо моя должность или что именно от него мне будет приказано, и располагался все остающееся от дел по должности праздное время употреблять лучше собственно для себя, нежели на такие дела и труды и предприятия, за которые не мог я ожидать от командира своего ни похвалы, ни благодарности. А нельзя сказать, чтоб он при помянутых приездах приобрел поступками своими и от других кого–нибудь к себе любовь и почтение, но, напротив того, вся волость и все мои подкомандующие возымели об нем с самого уже начала не весьма выгодные мнения, а многие даже его возненавидели, и вместо того, что старика–князя почитали своим отцом и попечителем, сего сынка его стали как некакого лесного медведя бояться.

 В сих обстоятельствах застал меня самый конец 1779 года, который, по случаю святок и праздников, провели мы в сей год отменно весело. Не проходило ни одного дня, в который не были бы мы вместе. И как случилось около сего времени много к нам приезжих издалека, то и они все всюду и всюду с нами ездили и везде вместе с нами пировали и веселились, то сие придавало еще более нашим святкам приятности. Словом, все у нас было так хорошо, так весело и так приятно, что заезжавший к нам в сие время и на третий день праздника обедавший у меня губернатор брал сам в увеселениях наших соучастие и завидовал даже нашей жизни, говоря, что они в губернском городе такими приятностьми дружеской и простой жизни не пользуются, как мы, живучи тут в маленьком городке.

 Окончив сим историю сего года, окончу я и сие письмо мое и с ним 19–ю часть описания моей жизни, а в последующей за сим 20–й части пойду далее и расскажу вам, что происходило в течение 1780 года и других последующих за ним; а между тем, пожелав вам всех благ, остаюсь ваш, и прочее.

(Декабря 8–го дня 1809 года).

КОНЕЦ ДЕВЯТНАДЦАТОЙ ЧАСТИ

(Сочинена в течение 34–х дней, в ноябре и декабре 1809 года).

Часть двадцатая

ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ

ПРЕБЫВАНИЯ МОЕГО

В БОГОРОДИЦКЕ

В Дворянинове сочинена декабря 1809 года, а переписана мая 1811 года.

ТЕАТРАЛЬНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ

ПИСЬМО 201–е

 Любезный приятель! Пересказав вам в последних пред сим письмах все случившееся со мною в течение 1779 года и приступая теперь к описанию происшествий последующего за сим 1780 года, скажу, что первый день сего, не менее прочих достопамятного для меня года, провели мы отменно весело и с особливым для всех удовольствием. Для сего дня была приготовлена у нас для представления на маленьком театрике нашем совсем новая и нарочитой уже величины и самим мною сочиненная комедия под названием «Честохвала», и разохотившиеся дети наши успели не только всю ее к сему дню выучить, но рвение их было так велико, что они приступили ко мне с просьбою, чтоб приискать им еще какую–нибудь маленькую пьесу вдобавок к сей, и брались выучить и ее в немногие оставшиеся дни, с тем только, чтоб помещены были в нее и те из детей, которым не достало роль в помянутой большой комедии. И как я на сие охотно согласился, то и отыскал я из имеющихся у меня многих театральных пьес одну, под названием «Новоприезжие» и тотчас им, а особливо живущему у меня мальчику, г. Сезеневу, хотевшему неотменно быть в числе наших актеров, сие удовольствие и сделал; и они вытвердили ее с такой скоростью, что я сам тому удивился и положил заставить их сыграть для всех нас и ее после моей большой комедии.

 Итак, зазвав бывших в сей день у обедни наших друзей к себе и угостив их у себя обедом, пригласил я их, равно как и всех прочих, ввечеру в театр наш, имел я особенное удовольствие видеть в сей день театральное представление собственного моего изобретения и быть сам в числе зрителей. И как в числе действующих лиц находились некоторые и из малых детей наших и между прочим включен был и самый малютка сын мой Павел, то хотя и опасался я, что он ролю свою играя в первый еще раз в жизни, по молодости своей, не выдержит и либо оробеет, либо спутается, а особливо потому, что роля его была наизнаменитейшая из всех; к тому ж ему и первому, посаженному посреди театра за столиком и будто рисующему картинки, надлежало говорить и действовать, и хотя натуральная робость его была так велика, что он, изготовившись к тому совсем, и пред самым уже подниманием завеса подозвав меня из–за кулис к себе, сказал:

 — Батюшка! Меня дрожь пронимает и трясет, как лихорадка!

 И я, испужавшись того, отчаялся было хотя совеем в хорошем успехе и уже кое–как его ободрять старался, говоря ему, чтоб он не трусил и не робел, а воображал себе, что никого нет и будто никто его не видит. Но, против всякого чаяния и ожидания, произошло совсем противное, и не успели поднять занавес, как Павел мой начал так отхватывать, что всех даже удивил чрезвычайно своею и неожидаемою к тому способностию, а меня заставил утирать слезы, текущие из глаз от радости и удовольствия. Словом, он сыграл ролю свою, как лучше требовать было не можно, а не многим чем уступали и прочие сотоварищи. И как в комедии сей было очень много особенного, смешного и такого, что в состоянии было возбудить в зрителях и любопытство, и смех и принуждать даже к самому хохотанию, то смотрели все на действия их с превеликим удовольствием и только кричали: «Браво! браво!», — и то и дело, что били в ладоши и хвалили детей, чем натурально и они поддерживаемы и ободряемы были весьма много.