За Морем Студёным - Дмитрий Китаев

забыл — он почти не глядит туда! И ангелы туда не ходят, — Ульяна посмотрела наверх, в уголок, где в сумраке стояли иконы, чуть подсвеченные блёклым и тёплым пламенем. — По всей земле… там стоят высокие деревянные столбы, с человечьими лицами! И они живые! Самоеды им рыбу, да мясо, да еду всякую приносят, и разные жертвы — почитают их, как старших сестёр и братьев. Или как будто родителями их считают… Но всех главнее в той стране — и самоедов, и кумиров их — золотая баба! Из чистого злата баба — живая! Говорят, что сидит она где-то в лесу, у подножия каменных гор. А самоеды, и болваны их — они её дети. Если баба радуется — то и они радуются. Плачет — то они все вместе плачут… У меня есть ожерелье, с болванчиком ихним! Товарищи отца из тех краёв привезли. Сейчас покажу!

Она наклонилась к сундуку, который стоял здесь же, в углу тёмной комнаты. Открыв его, и пошарив внутри, Ульяна достала ожерелье.

В сарафане был вырез — на её бледной груди, меж двумя толстыми русыми косами, лежал золотой крестик, спускаясь цепочками с шеи. Он ласково приподымался при каждом вздохе.

Она аккуратно просунула свою голову в ожерелье — кружок нанизанных на нить больших бирюзовых бусин, и опустила гремящие шарики на шею. На грудь, поверх крестика, улеглась здоровая бело-желтая фигурка. На молодца глядел вытянутый костяной истукан, покрытый угловатым узорчиком — его рот, и глаза были кроваво-красными. Казалось, он улыбался.

Иван протянул к фигурке руку, и взял её пальцами, прислонив их к горячей груди. Он ощутил сильные удары — где-то внутри колотилось беспокойное сердце.

— Красиво! Резьба очень искусная, — молодец спокойно улыбнулся.

Он смотрел в её большие зелёные глаза. Она тихо смотрела в его лицо. Голубые очи Ивана были чуть завешены длинными локонами, поблёскивавшими в свете огонька. Они просидели ещё долго. Тишину ночи обрывало только их тяжкое дыхание, доносящиеся издали крики гостей, и шелест дождя за стеной терема.

Прогремел гром, свет молнии на мгновение мелькнул из окошка. В тусклом пламени свечи, в углу, виднелась икона. Архангел Михаил на тёмно-золотистом фоне угрожающе взмахнул мечом. Под его ногами валялся, сопротивляясь, когтистый чёрный дьявол. Положив голову на плечо Ивану, девушка рассказывала дальше:

— По тундре безлесой, рыщут люди мохнатые — с головами как у диких псов. Когда охотники на ночлег встают и спать ложатся, то они из тайги выбегают — и на спящих бросаются, и разгрызают их на части! Из озера Зелёного, по речке, в море идут рыбы, а у этих рыб руки растут человеческие! Когда кораблик по морю плывёт — они руками своими за края палубы цепляются — перевернуть его хотят, чтоб людей на дно отправить — и сожрать! А самоедов эти звери не трогают! Только христиан православных! Если сможешь избегнуть этих чудищ — приплывёшь в град чудесный. Он стоит на высоком холме — стеною крепкой обнесён, а оттуда крест вздымается! Святая Троица этот город злым силам не даёт в обиду. Но, говорят, ежели прогневишь златую бабу самоедскую… то погибнет город. Приведёт она всех своих чудовищ, всех сыновей своих под стены города — и православным конец настанет!

— Ульяна, Господь — всех людей, и всех тварей этого мира, и сам мир, создал. Поверь, не сможет никакая баба золотая поперёк Его воли идти, и никакие чудища не смогут. Всех чудищ Бог рассеет, если захочет! Но если обидят Его христиане — тогда предаст их в лапы недругов.

…

Иван лежал на лавке, в отведённой для него комнате усадьбы, в полной темноте. Положивши руки за голову, он опёрся затылком о бревно стены. За окном шумел ливень, раздавался грохот.

Ему было хорошо. Улыбаясь, он думал о всех случившихся моментах, от этих мыслей становилось спокойно и радостно, по всей груди разливалось приятное пламя.

Снаружи, сквозь шелест дождя, послышался какой-то стук. Кажется, по грязи стучали копыта, и колёса телеги. Неразборчиво звучала речь. Переговаривались двое, но понять что-либо из их слов молодцу было не под силу:

— …уонт ту гэт аут оф зис факин фроузн хоул!

— Энд бэк ту Йорк?

— Оф коз!

— Ту зэт… скаттиш тавэн дамзл? Фром щин-эй паб, даун зэ байю?

— Йэа… ю ноу, ай толд ю… щи сингз лайк эн эйнджел! Кисс ми хард бэфо ю го-оу… Саммэтайм са-аднэсс…

— Оу май Гад!

— Даун он зэ уэст коуст…

Голоса незнакомцев растворились в шуме ливня.

Иван закрыл глаза, но спать не хотелось — в голове роились мысли. Где-то за дверью зазвучали шаги. Дверь отворилась. Вошедший воскликнул:

— Не спишь, Ваня?

Молодец открыл глаза:

— Нет, Степан. А что?

— Поговорить с тобой хочу.

Иван поднялся с лавки. Он подошёл к столу, и зажёг свечи. Рыжебородый купец уселся рядом, возле стола:

— Я прошу тебя… записать кое-что. Ладно?

— Конечно! — улыбаясь, ответил молодец, и стал доставать бумагу из лежавшей неподалёку сумки. Наконец, он обмакнул перо в чернильницу.

Степан увлечённо рассказывал ему историю. Из-под пера молодого книжника возникала строка:

«Хождение Степана Артемьева в землю турскую, за море Хвалынское, ко граду Дербенту…»

…

Было утро, прохладное. По узкой протоке плыла лодочка. С шумом разлетались сидевшие на воде утки. Справа и слева, от заросших травой берегов реки, тянулись к небу сосенки, и ели. Небо было серое.

Ветер дул в спину. В затылок летели мелкие капельки — морось, после вчерашнего ливня. Степан усиленно налегал на вёсла, ударяя ими по мутной воде. На нём был простой серый кафтан. Лодка двигалась вперёд.

Он замер, и прислушался. Ему показалось, что где-то в чаще леса были какие-то звуки. И правда, показалось. Купец поплыл дальше…

Лодка пристала к высокому бережку. Степан влез на травянистый пригорок, и медленно пошёл по тропинке, между соснами и ёлками, напряжённо поглядывая по сторонам. Торчали разлапистые колючие ветви. Сплетаясь, они преграждали ему путь. Он отламывал их, и швырял в сторону.

— Эй! — раздался звучный окрик сзади. Оттуда кто-то шёл, шелестя по траве.

Купец тяжело