Станислав Пономарев - Стрелы Перуна

Ведунья, уловив перемену в голосе важного иноземца, сказала:

— В середке была. На три вершка вошла стрела в живую плоть.

В черных огромных глазах грека мелькнуло недоверие.

— Так-так, милок. Ты уж не сумлевайся.

Княжеский лекарь пощупал пульс раненой, приложил ладонь к ее лбу. Он снова изумленно покачал головой, встал и заявил сотскому:

— Мне здесь делать нечего. Архонтесса будет жить. Она скоро поправится.

— Э нет! — сурово нахмурился обычно безмятежно-веселый Мина. — Князь повелел до излечения быть тебе при болярыне Малуше. Так што сполняй приказ и нишкни. Понял? Иначе — голова с плеч! Лечи!

— Могу дать только порошки, чтоб жар снять.

— Ну и давай!

— Нет, милок, — решительно вмешалась бабка Рубаниха. — Жар невелик, и три дня сымать его нельзя!

Грек опять живо обернулся к ней, но спорить на этот раз не стал...

— А вы, милочки, ежели не хотите беды, дак ступайте отселева! — И, увидев, что Мина и его воины не собираются исполнить ее требование, воздела вдруг сухие ладони над головой и замогильным голосом стала вещать: — О-о, чуры русалочьи! О-о, матери-роженицы! О-о, лешие и домовые...

Сотского и его гридей мгновенно вынесло за порог. Рубаниха сразу успокоилась и добродушно пояснила иноземцу:

— Это яз так их пужаю, негодников. А не то спасу от них нетути. Озорники и буяны, право слово...

С этого момента лекарям никто не мешал. Воины несли неусыпную стражу за окнами и у дверей терема. Шли дни, и грек все почтительнее относился к русской ведунье. Он внимательно наблюдал за всеми ее действиями. Изумлялся. Одобрял. Но многого понять не мог, ибо никогда ничего подобного не видел. Например, наговоры: когда больная начинала бредить, ведунья, пошептав над ней, мгновенно успокаивала раненую. Княжеский лекарь иногда проверял пульс, измерял температуру. Сердце молодой женщины билось ровно, разве чуть-чуть замедленно.

— Через седьмицу пробудится, — пояснила Рубаниха. — Пошто ее, голубку, болью мучить. Пущай поспит.

Сама она все эти ночи, казалось, и не прикорнула. По крайней мере, грек этого не видел. Демида мучил вопрос, как знахарка без ножа сумела извлечь из тела раненой боевой, с острыми краями-крюками наконечник стрелы. Сколько раз за эти сутки он спрашивал об этом Рубаниху, но та отмалчивалась. Тогда грек пошел на хитрость: он стал рассказывать об искусстве византийских и арабских целителей, о разных способах лечения тех или иных болезней, о секретах составления разнообразных лекарств и их действии. Рубаниха слушала, изумлялась, хвалила, сокрушалась:

— Куда уж нам, лесовикам дремучим, этакое ведать. Мы так, по-нашенскому, все больше травками... Да-а, есть же на земле многоликой и светлой этакие мудрецы. А мы-и... А мы все травками.

Демид Комнин разглядывал эти травки. Многих он не знал — они не росли на его знойной родине. Рубаниха объясняла, какая трава от какой хворости. Византиец спрашивал, откуда неграмотная старуха знает их действие. Та охотно отвечала:

— Из века в век предки наши ведали эти травы и передавали слово заветное от бабки к матери. Та внучке. И так до наших дней. Нонче и яз отдаю умение свое другим...

И когда наконец Рубаниха рассказала, как вынуть наконечник стрелы, не повредив живых тканей тела, греческий врач не поверил.

— Покамест рана была горяча, яз расширила ее и влила туда барсучий жир. Потом зацепила острое железо в ране крюком и повернула жалом вверх, и оно вышло вместе с жиром. Мы растопленным барсучьим салом и кровь-руду останавливаем, и глотошную исцеляем, и грудную чахлость лечим.

— Да-а! — только и вымолвил грек, записав удивительное в книжку.

Это действо в свою очередь изумляло Рубаниху:

— Надо же, а? Уметь знаки чертить и ведать. Хорошо б и мне ведать так-то... А то в темноте живем...

— Мне бы хоть половину той темноты, в которой витают твои мысли, — бормотал себе под нос Демид, постигавший некогда врачебную науку под надзором выдающихся ученых Византии...

По истечении семи дней Рубаниха сказала:

— Пора ее, голубку, к жизни возвращать. Пущай опять свету белому радуется.

С этими словами знахарка открыла глиняный кувшинчик, налила из него в ладонь немного темной остро пахнущей жидкости и стала осторожно растирать лекарство на груди раненой. Через четверть часа щеки Малуши порозовели, до этого плотно сжатые зубы расцепились. Тогда Рубаниха взяла другое лекарство и влила несколько капель в рот больной. Малуша очнулась, застонала, веки затрепетали и распахнулись.

— Пи-ить, — еле слышно прошептали пунцовые губы.

— Прими, голубка. Пей на радость нам и князюшке нашему.

Малуша дважды глотнула медвяную настойку, глаза ее сразу прояснились.

— Где любый мой, Святослав-князь? — тревожным шепотом спросила она, а глаза испуганно и вопрошающе остановились на лицах людей, которых она хорошо знала и не узнавала сейчас.

— Жив, голубок наш. Жив и здоров, милая. Што ж ему, ясну соколу, поделается, — ласково пропела Рубаниха. — Вот, весточку тебе шлет. — Старуха поднесла к лицу молодой женщины серебряный перстень с великокняжеским знаком.

Лицо Малуши озарилось радостью.

— Дай! — Она хотела протянуть руку, но обессиленная тонкая кисть разжалась и упала на постель.

— Повремени, милая, — успокаивала ее Рубани-ха. — Слаба ты еще. Никуда он не денется, перстенек-та. Вот туточки яз его на веревочке подвешу, под глазки твои светлые. Гляди на него и радуйся.

— А где же князь? — спросила уже громче Малуша.

— Ан где-то неподалеку от Чернигов-града. Супостата бьет. Хакана козарского с Русской земли прогоняет.

— А Володимир где? — встревожилась молодая мать.

— И Володимир Красно Солнышко наше с батькой своим на лодии поплыл. Да не бойсь, милая. С победой придут скоренько батька с сыном.

Боль и тревога отразились на дивном лице Малуши.

— Как они там, жизнь моя? — чуть слышно прошептала она.

Рубаниха угадала:

— Не кручинься, милая. Яз им наговорное зелье от вражьего железа дала и по ожерелью из кабаньих клыков. Гадала на них — у Перуна-бога судьбу спрашивала. Велик полет их. Не в этой битве пасть князю. Долог и славен путь его. А Володимиру век и не мерян еще...

Прошло еще семь дней, смерть окончательно отступила от Малуши. Рубаниха раскрыла настежь все окна терема, и буйное лето глянуло в глаза отважной наезднице. Рана уже не горела так нестерпимо. Голубиной почтой Святослав дал знать о делах своих.

И вот внезапно приехала и была непривычно ласкова суровая и неприступная ранее мать великого князя Ольга. Она молилась чуждым крестом на Малушу и просила своего бога даровать ей долгую и счастливую жизнь...