Яков Свет - Алая линия

Адмирал опустился на колени перед королевой. Изабелла подняла его и на глазах всей площади заботливо усадила в пустое кресло.

Герцоги и графы до крови закусили губы, простые барселонцы обезумели от восторга.

Изабелла прошептала королю:

– Теперь, мой друг, Барселона вас полюбит.

А Барселона, затая дыхание, наблюдала за дальнейшей церемонией.

Спутники адмирала подносили королевской чете дары новооткрытых земель: золотые ожерелья, браслеты и подвески, клетки с говорливыми попугаями, плетеные изделия индейцев Эспаньолы, шкурки заморских зверей. Это были те же диковинки, которые адмирал сорок дней назад показывал в монастыре Марии Благостной королю Жуану. Но тогда в Райскую долину Колумб привез ничтожную часть своей добычи, львиную ее долю он припас для Изабеллы и Фердинанда.

Впрочем, и сейчас не так уж много золота сложил он к ногам короля и королевы. Куда больше этого металла добыла королевская чета пятнадцать месяцев назад, захватив Гранаду – последний оплот мавров на испанской земле. И совсем ничтожной казалась эта кучка золотых безделушек в сравнении с теми сокровищами, которые казна изъяла у изгнанных евреев. Ведь именно потому, что очень богаты были сыны Моисея, их изгнали из Испании, отобрав все достояние.

Однако новый путь в Индию сулил и новые приобретения. Глядя на ожерелья и браслеты, доставленные адмиралом из-за моря-океана, Изабелла и Фердинанд мечтали о золотых копях на берегах Ганга и великих богатствах сказочного Востока.

Иссяк поток адмиральских даров, вознесены были к барселонскому небу благодарственные молитвы, и затем король, королева, принц Хуан и адмирал покинули площадь. Медленно рассеялась очарованная толпа, плотники разобрали исторический помост, и первая аудиенция закончилась.

За первой встречей последовала вторая, не менее торжественная, в Тинелле – тронном зале арагонских королей. Но к серьезным беседам с адмиралом королевская чета приступила после парадных аудиенций, и беседы эти велись келейно: у короля Жуана уши были длинные и от них надо было во что бы то ни стало скрыть кое-какие замыслы государей Кастилии и Арагона.

Барселона против Лисабона

Король Фердинанд не любил яркого света. Была бы его воля, он пригасил бы солнце или, на худой конец, завесил бы это не в меру щедрое светило плотной тафтой.

Но земным владыкам солнце не подчинялось, и поэтому король сидел спиной к узкой щели, через которую пробивался пыльный солнечный луч, за огромным столом, на котором в беспорядке были разбросаны всевозможные свитки и карты.

По другую сторону стола, лицом к скудному свету, стояли участники тайного собеседования – кардинал Мендоса и адмирал моря-океана. Королева, сидя у окна, вышивала золотыми и красными нитями сцены крестных мук Христа. Ко Дню Вознесения она, исполняя нерушимый обет, должна была возложить на алтарь барселонского собора покров с собственноручной вышивкой.

Стежки за стежками ложились на бледно-розовый шелк, пятая, и последняя, крестная рана открылась на левой ступне Христа.

Королева Изабелла внимательно, не упуская ни одного слова, прислушивалась к беседе, которая велась за столом.

Колумб, глядя на королеву, испытывал необыкновенный восторг. Эти ловкие, тонкие пальцы, это лицо, нежное, мудрое, эти лучистые синие-пресиние глаза, согретые затаенными думами…

Воистину в целом свете нет королевы краше доброй и отзывчивой доньи Изабеллы.

А кардинал Мендоса (ему ли не знать королеву: долгие годы он был ее исповедником) не без опаски поглядывал на предмет тихих восторгов простодушного адмирала.

Кардиналу ведома была цена обаятельных улыбок и ласковых взглядов королевы. Она великолепно владела даром привлекать доверчивые сердца. Но кардинал знал: когда внезапно леденеют ее глаза, когда сжимаются ее губы, жди беды. И уж если приняла она решение, никакие силы не спасут жертву ее расчетливой ярости.

Она никогда не выходила из себя, голос ее всегда был спокоен, каждое слово тщательно взвешено. И никому, не только кардиналу, но и самому господу богу, неведома мера ее неумолимой твердости и холодной жестокости.

Кстати, о Господе Боге. Сомнения нет, королева – опора истинной веры, но порой кажется, что Саваофа и все его небесное и земное воинство она заставляет служить своим тайным целям.

Кому как не ей подвластна святейшая инквизиция? И не куда-нибудь, а именно в ее казну идет добро изгнанных, замученных и сожженных иноверцев и еретиков. Король, когда королева была рядом, чувствовал себя не очень уверенно. Изабелла всегда внимательно его выслушивала, всегда с ним соглашалась и всегда все делала по-своему. И всякий раз он убеждался, что она поступает наилучшим для них обоих образом.

Изабелла, родись она не во дворце, а под соломенной кровлей хлева или в цыганском шатре, все равно была бы – тому порукой ее властная натура и жестокий ум – первой и на скотном дворе, и в кочевом таборе.

Фердинанд же, появись он на свет не в королевских чертогах, а в доме простого смертного, вероятно, стал бы лавочником. Плутоватым лавочником, из тех, кто наживает деньгу, подпиливая гири и промышляя лежалым и гнилым товаром.

Подслеповатые хитрые глазки, нос грушей – да на любом толкучем рынке Арагона и Кастилии такие лица попадались на каждом шагу, возбуждая подозрение у местных альгвасилов.

И, право же, любой сарагосский барышник, угнездившись на троне, проявил бы не меньшую ловкость в дипломатических делах.

Что и говорить, дипломатом король Фердинанд слыл изрядным. Ему доводилось обводить вокруг пальца даже Людовика XI Французского, хитрейшего государя Европы.

Но Фердинанд всех обманывал и предавал с такой наглостью, что его стали опасаться самые близкие друзья, и он растерял бы последних союзников, если его дипломатическую прыть не умеряла бы королева.

Это собеседование в таинственной дворцовой полумгле очень радовало короля. Земли, которые не столько, правда, ему, сколько королеве преподнес адмирал моря-океана, вводили короны Кастилии и Арагона в лабиринт непредвиденных и запутанных дипломатических интриг, а по части интриг король был большой дока.

Но короля раздражало многословие его собеседников – адмирала и кардинала.

Казалось, будто король сидит на иголках. Он вьюном вертелся в кресле, вскакивал, снова садился и при каждом резком движении с тихим стоном хватался за шею.

Четыре месяца назад короля едва не заколол один из его подданных. Кинжал злоумышленника вонзился между лопаток, и хотя рана благополучно зажила, спина и шея отзывались на чересчур уж нетерпеливые жесты.