Анатолий Вахов - Трагедия капитана Лигова

Настя сделала шаг, второй и повалилась на землю. Из ее обгорелых рук выкатился сверток, прожженный во многих местах. Из него доносился плач ребенка…

«Геннадий Невельской» и «Надежда» входили в бухту Гайдамак. Прошло немногим больше месяца, как они покинули ее, а как здесь все изменилось. Осень тронула первыми мазками своей кисти долину, склоны сопок. Золотились, пылали пурпуром листья на деревьях, пожухла трава.

Северов и Клементьев были на мостике. Георгий Георгиевич стоял за штурвалом. Моряки обменивались редкими словами, с нетерпением ожидая встречи с дорогими людьми. Поездка в Нагасаки была удачной. Выгодно сбыто китовое сырье, в трюме «Надежды» лежит оборудование для завода. Кисуке Хоаси во всем помогал, и друзья не раз вспоминали его на обратном пути добрым словом.

— Наведается к нам этот хитрущий японец, — говорил Северов. — Вот посмотрите, приедет.

— Пусть! — пожал плечами Клементьев. — У нас секретов нет!

Он приник к переговорной трубке, сказал в машину:

— Самый малый!

«Геннадий Невельской» миновал вход в бухту, и перед взорами моряков открылся дальний берег, завод, склады… Оба искали глазами дом…

— Что такое? — вскричал Клементьев, сжимая рукоятки штурвала. — Где дом?

Северов смотрел на берег в бинокль. Там стояла толпа встречающих. Георгий Георгиевич побледнел. Северов устало от пережитого за несколько секунд напряжения сказал, передавая Клементьеву бинокль:

— Все на берегу. Тамара с дочкой на руках, мои мальчики…

Георгий Георгиевич, схватив бинокль, придерживая штурвал одной рукой, разыскал на берегу Тамару. «Какое у нее усталое лицо. Почему она так странно одета? В каком-то чужом пальто…» Он взглянул на то место, где стоял их дом, и увидел груду черных обгорелых бревен: «Пожар был!»

— Кажется, был пожар. — Клементьев пытался сохранить спокойствие, но голос его был глух.

Над «Геннадием Невельским» поднялся белый султан приветственного гудка, за ним — второй, третий. С берега доносились крики, люди махали руками, платками. Клементьев о тревогой осматривал завод, склады, бондарную мастерскую. Все цело.

Китобоец потерял ход и стал на якорь. Клементьев и Северов, за ними Мэйл и Ходов прыгнули в спущенную шлюпку, и она полетела к берегу.

Тамара ринулась навстречу, но Кошкарев, стоявший рядом, удержал:

— Сейчас они будут. Дайте мне Соню.

Тамара послушно передала девочку бондарю. Шлюпка ткнулась в песок, и из нее прямо в воду спрыгнул Клементьев, бросился к плачущей Тамаре. Целуя ее, он спрашивал:

— Что случилось?.. Пожар?.. Как произошло?.. Все целы?.. Тамара ничего не могла ответить. Она, прижавшись к мужу, удерживала слез. Он гладил ее по голове и говорил: — Не надо, ну успокойся, все будет хорошо. К Северову подбежали дети:

— Папа, папочка, а у нас был пожар!

Алексей Иванович, обхватив сыновей, закружил их:

— Я вам какие подарки привез! Настоящие ружья.

Мэйл стоял около шлюпки рядом с Ходовым, раскуривавшим трубку, на его лице было недоумение: «Где же Настя?».

Моряков обступили рабочие, расспрашивая о рейсе, о Японии. Отвечал Ходов, а Мэйл выбрался из кольца встречающих и увидел Ен Сен Ена, торопившегося к берегу. Джо пошел ему навстречу.

— Альён хасимника! — первым протянул руку кореец.

— Гуд дэй! — ответил на пожатие негр и тут же по-русски сказал: — Настья…

Ен Сен Ен метнул в сторону взгляд, оглянулся, нет ли кого поблизости, чтобы выручить его из тяжелого положения. Мэйл, не выпуская руки Ен Сен Ена, спросил:

— Где Настья?

Ен Сен Ен поднял голову и посмотрел в лицо Джо:

— Большое несчастье… — Он остановился.

— Говори! — потребовал Мэйл. — Говори!

— Загорелся дом капитана… — начал Ен Сен Ен и, повернув от берега, повел Мэйла к землянкам.

Они шли медленно. Ен Сен Ен, боясь взглянуть на Мэйла, рассказывал о случившемся. День стоял осенний, прохладный, но Ен Сен Ену было жарко и душно. Тяжело рассказывать человеку о постигшем его несчастье.

Мэйл смотрел прямо перед собой. Лицо его точно застыло. Он оборвал корейца:

— Где Настья?

— Там! — Ен Сен Ен указал на крайнюю землянку, и Мэйл побежал. Женщины, возившиеся у землянок, провожали его сочувственными взглядами и вздыхали:

— Бедный… лучше бы она умерла…

Джо сразу увидел Настю. Она сидела на скамеечке у дверей землянки, в ватной тужурке с чужого плеча, положив руки на колени. Ноги были в старых сапогах, голова повязана синим платком.

Вся ее поза выражала настороженность ожидания и обреченность. Глаза Мэйла остановились на Насте. Исхудалое, поднятое кверху лицо девушки было в багровых рубцах и пятнах. Глаза… глаза… Мэйл зашатался. Глаза, веселые, озорные и ласковые, в которые так любил смотреть он, затягивала красноватая пленка. Мэйл положил руку на губы, чтобы не закричать от боли, от жалости, от любви…

Настя неторопливо повернула в его сторону безбровое лицо и тихо спросила:

— Кто тут?

Голос ее был прежний, такой дорогой, близкий.

— Кто здесь? — Бледные губы слабо шевельнулись. — Почему молчите?

Голос Насти вернул Мэйла к действительности. Он видел прежнюю Настю, любимую, родную.

— Я, — Мэйл подбежал к ней. — Я, Настья.

— Джо! — в страхе и отчаянии закричала девушка и отшатнулась от него. — Уйди… не надо… уйди… не смотри!

Она закрыла лицо руками, но Джо отнял их:

— Настья…

Она отталкивала его, пыталась вырваться из его объятий, а он крепко прижал ее к себе.

— Настья… Настья…

— Уйди… Джо… — шептала девушка, обессилев. — Я слепая… Джо…

Но он не выпускал ее из рук, целовал, что-то говорил, мешая русские и английские слова. Но в этом сумбуре Настя слышала любовь, и сердце ее верило, что это не слова утешения, не жалость, а любовь, что сильнее всего, сильнее даже смерти.

Тамара рассказывала о пожаре, нервно сжимая руки. Она вновь переживала ужас, овладевший ею во время пожара. Георгий Георгиевич с болью смотрел на усталое, взволнованное лицо жены. На нем появились первые, едва заметные морщинки. Он, не стесняясь окружавших их моряков и рабочих, привлек к себе Тамару и ласково провел ладонью по ее щеке:

— Дорогая моя…

Молодая женщина прижалась к его груди и заплакала, но теперь это были слезы облегчения. Клементьев осторожно приподнял край одеяла, в которое была завернута Соня, и, всматриваясь в нежное лицо дочки, в белесые, едва заметные брови и маленький вздрагивающий ротик, подумал о Насте.

— Где же Настя? — Он оглянулся, отыскивая девушку взглядом. — Где она? Лежит?