Интимная жизнь наших предков - Бьянка Питцорно

Кампизи, том самом «Патрокле», который, получив диплом историка, несколько лет подрабатывал в лицее, а теперь выиграл конкурс на должность директора городского архива.

Они обсуждали статьи, которые Лео писал в местную газету L’Indipendente всякий раз, когда сталкивался с любопытным документом о «неизвестной истории» города. Он обладал даром говорить о далеком прошлом легко и саркастично, чтобы эти рассказы не выглядели скучным перечислением заплесневелых фактов в исполнении заучки-эрудита. Дядя Тан вырезал его статьи и хранил их для Ады, которая со своей стороны тоже не теряла контакта с былым возлюбленным. Время от времени они где-нибудь вместе обедали, Ада даже познакомила его с Джулиано. Лео, имевший славу местного донжуана, часто представлял ей девушек, с которыми в данный момент встречался (ни одна из этих историй не продлилась более двух лет, что частенько служило поводом для шуток). Последней, кому удалось воспламенить в нем страсть, была юная исследовательница истории искусств, присланная министерством каталогизировать росписи XIV–XV веков в Ордале и окрестных церквях и по этой причине прошлой весной снявшая комнату в доме его родителей, который после отъезда сына в Донору стал для них одних слишком большим. Заехав, как обычно по субботам, в гости, Лео познакомился с ней и начал ухаживать. Звали ее Чечилия Маино.

«Кажется умной и симпатичной, а этот ирландский рыжий ей очень идет, – прокомментировала Ада. – Будем надеяться, что в этот раз всё надолго».

От Лео она узнала, что Чечилия не только занимается инвентаризацией картин, но и пытается раскрыть загадку таинственного «мастера из Ордале», неизвестного художника ломбардской школы, в XVI веке около десяти лет проработавшего в этом регионе, о чем свидетельствовали многочисленные росписи как в больших церквях, так и в крохотных деревенских часовнях. Его кисти принадлежал и соборный алтарь конца ХVI века с изображением супругов Феррелл. Художник уделил особое внимание лицам своих персонажей, использовав яркие оттенки – синие, зеленые, розовые – в совершенно ненатуральной гамме.

Чечилия хотела знать о мастере все: как его звали, где родился, у кого учился. Поэтому она попросила Лео поискать в архиве, особенно в приходских книгах, – вдруг найдутся какие-то документы. Сама она тем временем с помощью лупы исследовала каждый дюйм холстов и досок кисти мастера в поисках если не подписи, то хотя бы характерных мазков или красок – в общем, старалась описать все сходства и различия.

– Нравится мне ее упорство, – сказала Ада дяде, а потом, задумавшись, то ли в шутку, то ли по привычке не упускать повода шокировать конформистскую интеллигенцию Доноры добавила: – А представь, дядя, что будет, если Чечилия в конце концов обнаружит, что «мастер из Ордале» на самом деле мастерица!

Дядя Тан охотно подыграл. Он куда лучше Ады знал старые росписи: в молодости, гостя в Казентино у своего друга Колонны, частенько ездил в Ареццо, чтобы полюбоваться работами Пьеро делла Франческа, или во Флоренцию, где обошел все музеи. У них с Колонной даже была привычка посвящать целый день одному-единственному залу Уффици или палаццо Питти.

– Мастерица, говоришь… ну а почему нет? – задумчиво кивнул он. – Конец XVI века был богат на художниц. На ум, конечно, сразу приходит Артемизия Джентилески, хотя она жила немного позже.

– И которая заслуживает того, чтобы быть известной своим художественным талантом, а не в качестве жертвы изнасилования, – выпалила Ада; феминистская группа, в которой она участвовала в первые годы жизни в Болонье, называлась «Артемизия».

– Я предпочитаю Софонисбу Ангвиссолу, – ответил дядя. – Вспомни, из какой она семьи, всех этих сестер-художниц: отец ведь обучал их, как мужчин, хотя у него был сын, и не боялся посылать посмотреть свет. Сколько за свою полную приключений жизнь она написала портретов сильных мира сего – но в то же время сколько запечатлела юных испанок! А еще Софонисба много путешествовала, была женой вице-короля Сицилии, а потом моряка-судовладельца. Почему бы ей было не навестить Ордале, чтобы запечатлеть твоих предков?

– Да брось, дядя Тан, какое там «навестить»! Маэстро работал здесь целых десять лет, так Чечилия говорит.

– Ну хорошо, а как насчет Лавинии Фонтаны? Или моей любимой Мариетты Робусти, дочери Тинторетто? Эта ваша экзальтированная гуру феминизма, Жермен Как-ее-там, авторша «Женщины-евнуха»[48], которую ты заставила меня прочитать в прошлом году по-английски, утверждает, что Якопо Робусти разрешал дочери дорисовывать лишь пуговицы на своих картинах, не признавая за ней никакого таланта, – возмутился дядя. – Но знаешь ли ты, что пишет биограф Мариетты, Карло Ридольфи, который собрал информацию о ней из первых рук, опросив братьев, сестер и ближайших родственников? Что отец считал ее «драгоценнейшим плодом своего гения, так точно воспринявшей от него и рисунок, и колорит, что, когда она писала свои картины, люди восхищались живостью ее таланта. Будучи невысокого роста, она одевалась в мужское платье, и отец водил ее туда, куда ходил сам, и все принимали ее за мальчика».

Ада расхохоталась, представив, сколько всего он хранит в памяти:

– Дядя, и как ты только запоминаешь эти цитаты? «Будучи невысокого роста, она одевалась в мужское платье», – вот уж не думаю, что тебе приходилось сдавать экзамен по биографии Мариетты! Или все-таки приходилось?

Потом, уже забыв о гипотезе происхождения «мастера из Ордале» и о художницах, достойных этого гордого звания, она рассказала, что Дария взялась за ум, вышла замуж за банковского клерка и открыла мастерскую, где печатает trompe-l’œi, небольшие фотографии-обманки, которые затем увеличивает и переносит на стены богатых домов, как в городе, так и за его пределами.

Дядя в ответ пожаловался, что старшие дети Грации, близнецы, совсем не хотят учиться, а Лукреция и вовсе устроила скандал, отправившись в поход вдвоем со своим парнем, из-за чего бабушку Санчу почти что хватил удар.

– Очень способная девушка, – заявил он. – Не представляешь, сколько потов с меня сошло, пока я обыграл ее в шахматы. Но вместо того чтобы поступить в университет, эта вертихвостка, подумать только, после лицея пошла работать продавщицей в «Луизу Спаньоли»!

Потом он рассказывал о Джулио Артузи, вечно просившем денег, чтобы вложить их в какие-то безнадежные предприятия, и о младшем сыне Лауретты, Якопо, странном существе, которому категорически не нравилось все, что, как считалось, должно привлекать семилетнего мальчишку: например, в цирке, всегда приезжавшем в Донору на Рождество, он плакал, мультиков по телевизору пугался, рекламируемые повсюду игрушки оставляли его равнодушным, гамбургеры в только что открывшемся на проспекте Мадзини «Макдоналдсе» не нравились, как, впрочем, и пицца. Зато он мог часами неподвижно сидеть на земле в саду виллы Гранде, следя за перемещениями муравьев или слушая вместе с дядей Моцарта, а к пяти годам самостоятельно научился читать, но детских книжек своей сестры Ады-Марии никогда и в руки не брал, предпочитая журналы по садоводству и каталоги «Товары почтой». В отличие от этой оторвы, своей сестрицы, он так и не научился стоять на роликах, зато в два счета мог починить заевший замок или текущий кран. Странный ребенок, совсем не похож на сверстников, говорила Лауретта, отчасти стыдясь, отчасти предполагая у сына умственную отсталость.

– Отсталость, надо же! – смеялся дядя Тан. – Да парень не отстает, а опережает. Представляешь, на днях поинтересовался у меня, почему говорят «я чувствую неловкость», а «я чувствую ловкость» – нет. «Может, – спрашивает, – это потому, что люди, например мама, очень не любят ловкачей, вот и не признаются, что это они?»

Рассказал дядя и о собраниях Астрономического общества, в которое вступил после ухода на пенсию, о ночах, проведенных вместе с другими любителями у телескопа на балконе зала «Масканьи» за изучением неба, о прочитанных им книгах, о фильмах, которые видел зимой. К кино он питал особую страсть еще с юности: посещал кинотеатр почти каждый вечер, стараясь успеть на предпоследний сеанс, сразу после работы. Если фильм ему нравился, он ходил на него два или три раза, время от времени прихватывая с собой доктора Креспи, который, конечно, предпочел бы отправиться домой ужинать, но не смел отказать своему прежнему начальнику в подобной мелочи.

5

Такие послеобеденные разговоры часто