Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 2

— То есть здесь? — уточнил король, кивая на дверь.

— Да, государь.

— Она сейчас у себя? Тогда не будем входить.

— Государь, она только что вышла: я видела ее под навесом в малом дворе, на который выходят поварни.

— Тогда покажите мне ее покои в качестве образца.

— Если вам угодно, — отвечала дофина.

И она через переднюю и два кабинета ввела короля в единственную спальню.

Там уже была расставлена кое-какая мебель; внимание короля привлекли книги, клавесин, а более всего — огромный букет великолепных цветов, которые м-ль де Таверне поставила в японскую вазу.

— Ах! — сказал король. — Какие прекрасные цветы! А вы хотите переделать сад… Кто же снабжает ваших людей такими цветами? Надеюсь, их приберегли и на вашу долю.

— В самом деле, букет красив.

— Садовник балует мадемуазель де Таверне… Кто здешний садовник?

— Не знаю, государь. Цветы мне поставляет господин де Жюсьё.

Король с любопытством оглядел все помещение, еще раз выглянул из окна во двор и удалился.

Его величество прошествовал по парку и вернулся в Большой Трианон; там ждали его экипажи: после обеда, с трех до шести вечера, назначена была охота в каретах.

Дофин по-прежнему измерял солнце.

81. ЗАТЕВАЕТСЯ ЗАГОВОР

Пока король, желая до конца успокоить г-на де Шуазеля и с пользой провести время, прогуливался по Трианону в ожидании охоты, замок Люсьенна превратился в пункт сбора испуганных заговорщиков, которые во всю прыть слетались к г-же Дюбарри, словно птицы, почуявшие запах пороха.

Жан и маршал де Ришелье долго мерили друг друга яростными взглядами; тем не менее они первые сорвались с места.

Прочие же — обычные фавориты, сперва прельщенные мнимой опалой Шуазелей, а затем безмерно напуганные вернувшейся к нему милостью, — машинально, поскольку министр уехал и угодничать перед ним было нельзя, потянулись назад, в Люсьенну, чтобы посмотреть, достаточно ли крепко дерево и нельзя ли на него карабкаться, как прежде.

Г-жа Дюбарри, утомленная своей дипломатией и ее обманчивым успехом, вкушала послеобеденный сон, и тут во двор с шумом и грохотом, словно ураган, въехала карета Ришелье.

— Хозяйка Дюбарри спит, — не двигаясь с места, объявил Самор.

Жан, не щадя роскошных вышивок, покрывавших платье губернатора, дал негритенку такого пинка, что тот покатился на ковер.

Самор истошно завизжал.

Прибежала Шон.

— Злобное чудовище, зачем вы бьете малыша! — возмутилась она.

— А вас я в порошок сотру, — отвечал на это Жан, сверкая глазами, — если вы сейчас же не разбудите графиню.

Но будить графиню не пришлось: по тому, как вопил Самор и как гремел голос виконта, она почувствовала, что стряслось несчастье, и прибежала, завернувшись в пеньюар.

— Что случилось? — тревожно спросила она, видя, что Жан во весь рост растянулся на софе, чтобы успокоить разлившуюся желчь, а маршал даже не поцеловал ей руку.

— Что? Что? — откликнулся Жан. — Опять этот Шуазель, черт бы его разорвал!

— Как — опять!

— Да, и более чем когда бы то ни было, чтоб мне провалиться!

— Что вы хотите сказать?

— Господин виконт Дюбарри прав, — подхватил Ришелье, — герцог де Шуазель в самом деле торжествует более чем когда бы то ни было.

Графиня извлекла из-за корсажа королевскую записку.

— А как же вот это? — с улыбкой произнесла она.

— Хорошо ли вы прочли, графиня? — спросил маршал.

— Ну, герцог, я умею читать, — ответила г-жа Дюбарри.

— Не сомневаюсь в этом, сударыня, но позвольте мне тоже глянуть в письмо!

— Разумеется, читайте.

Герцог взял листок, развернул его и прочел:

«Завтра отблагодарю г-на де Шуазеля за его услуги. Обещаю исполнить сие безотлагательно.

Людовик».

— Здесь все ясно? — спросила графиня.

— Куда уж яснее, — с гримасой отвечал маршал.

— Так в чем же дело? — полюбопытствовал Жан.

— Дело в том, что победа ожидает нас завтра, ничто еще не потеряно.

— Как это завтра? — вскричала графиня. — Да ведь король написал это вчера. Завтра означает сегодня.

— Простите, сударыня, — возразил герцог, — дата не указана, следовательно, завтра — это и есть завтра, день, который наступит вслед за тем днем, когда вам угодно будет видеть господина Шуазеля поверженным. На улице Гранж-Бательер, в сотне шагов от моего дома, есть кабачок, и на вывеске этого кабачка написано красной краской: «В кредит торгуют завтра». Завтра — значит никогда.

— Король посмеялся над нами, — яростно произнес Жан.

— Не может быть, — вымолвила ошеломленная графиня, — не может быть, такие уловки недостойны…

— Ах, сударыня, его величество весьма любит пошутить, — заметил Ришелье.

— Он мне за это заплатит, — с еле сдерживаемым гневом продолжала графиня.

— В сущности, графиня, не следует сердиться на короля, не следует обвинять его величество в подлоге или жульничестве; нет, король выполнил то, что обещал.

— Бросьте! — воскликнул Жан, с неизбывной вульгарностью передернув плечами.

— Что он обещал? — возопила графиня. — Отблагодарить Шуазеля?

— Вот именно, сударыня; я сам слышал, как его величество на другой же день благодарил герцога за его услуги. Это слово можно понимать двояко: по правилам дипломатии каждый выбирает тот смысл, какой ему больше по душе; вы выбрали свой, а король свой. А посему не стоит даже спорить о том, когда наступит завтра; по вашему мнению, король должен был исполнить обещание именно сегодня — что ж, он сдержал слово. Я сам слышал, как он произносил слова благодарности.

— Герцог, сейчас, по-моему, не время шутить.

— Вы, быть может, полагаете, что я шучу, графиня? Спросите виконта Жана.

— Нет, черт побери! Мы не смеемся. Нынче утром король обнимал, ласкал и ублажал Шуазеля, а теперь они вместе под ручку прогуливаются по Трианону.

— Под ручку! — откликнулась Шон, которая тем временем проскользнула в кабинет и теперь воздела к небу свои белоснежные руки, словно новое воплощение печальницы Ниобеи.

— Да, меня провели, — сказала графиня, — но мы еще посмотрим… Шон, первым делом отмени приказ заложить карету для охоты: я не поеду.

— Правильно, — одобрил Жан.

— Постойте! — воскликнул Ришелье. — Главное, никакой спешки, никаких обид… Ах, простите, графиня, я позволил себе давать вам советы, простите!

— Советуйте, герцог, не стесняйтесь; я, право, теряю голову. Видите, как оно вышло: не хотела я соваться в политику, а стоило разок вмешаться — и сразу удар по самолюбию… Так вы считаете…