Эрнест Капандю - Рыцарь Курятника

Ознакомительный фрагмент

Даже старость — эта великая победительница кокетства (все по словам современников) — отступала под искусной рукой Даже. Он был парикмахером герцогини де Шатору, с нее началась его карьера. Даже имел свою парикмахерскую в Париже, но постоянно пропадал в Версале.

Впрочем, он официально объявил, что не согласился бы причесывать никого и нигде, кроме как в королевской резиденции. Магистратура, буржуазия, финансовый мир были предоставлены его подмастерьям, которых он называл клерками.

Это было унизительно для парижан, и в особенности для парижанок, но репутация Даже была так велика, что парижские дамы охотно соглашались причесываться у его клерков. Причесываться у Даже было очень престижно. Клиенты и клиентки толпами валили к придворному парикмахеру.

В тот день, когда в кабинете Фейдо де Морвиля происходило вышеописанное, толпа здесь была еще больше обычной. Все не могли поместиться в парикмахерской, и половина осталась на улице. В парикмахерской царили оживление, тревога и беспокойство. Но ажиотаж среди клиентов и клиенток объяснялся не только желанием поправить парик или завить себе шиньон.

Внутри, как и снаружи, царило такое же волнение. Все переговаривались между собой, спрашивали друг друга, отвечали вполголоса, словно по секрету, поднимали руки и глаза к небу с глубокими вздохами.

В одной из групп, состоявшей из трех женщин и пятерых мужчин, стоявших прямо напротив полуоткрытой двери парикмахерской, разговаривали особенно оживленно, и быстрота ответов ошеломляла.

— Какая беда, милая Жереми! — воскликнула одна из женщин.

— Точно, это большое несчастье, моя Урсула, — сказала вторая.

— Просто ужасно, — подхватила третья.

— А метр Даже, этот знаменитый созидатель головных уборов — как выразился Вольтер — словом, этот милый Даже не возвращается!

— Может быть, ему не дали знать вовремя, любезный мсье Рупар.

— Как не дали знать вовремя, мядям Жонсьер! Но ведь вы находитесь в самом полном отступлении от предмета, в самой ясной аберрации, как говорит д’Аламбер.

— В чем это я нахожусь?.. — спросила мадам Жонсьер, которая подумала, что ей послышалось.

— Я говорю: в аберрации…

— Помилуйте, мсье Рупар, я совсем здорова!

— Я не говорю, что вы больны с материальной точки зрения, как говорят философы, друзья мои. Я говорю с точки зрения умственной, потому что так как разум есть вместилище…

— Что с вашим мужем? — поинтересовалась мадам Жонсьер у Урсулы Рупар. — Когда он говорит, ничего нельзя понять.

— Он сам себя не понимает. Не обращайте внимания на его слова.

— Зачем он говорит так?

— Он поставщик Вольтера и его друзей, которые все ему должны. С тех пор, как мой муж начал продавать им чулки, он вообразил, что сам сделался философом.

— Бедняжечка! — сказала мадам Жонсьер, пожимая плечами. — Но все это не объясняет нам этого происшествия.

— Да, эта бедная Сабина! Говорят, что она не выздоровеет!

— Уверяют.

— У нее ужасная рана!

— Страшная!

— Кто ее ранил так?

— Вот это не известно!

— Что же она говорит?

— Ничего — вы же знаете, что она не может говорить. Ах! Бедная девочка находится в самом скверном положении. А мадемуазель Кино — знаете, знаменитая актриса, которая теперь уже не играет — когда она привезла сюда Сабину, девушка не говорила ни слова.

— Это правда!

— Она не открыла рта до сих пор.

— Удивительно!

— Конечно.

— И до сих пор ничего не известно?

— Решительно ничего.

— А Даже не возвращается! — продолжал Рупар.

— Если он в Версале, то еще не мог возвратиться.

— Что бы вы ни говорили, — возразил Рупар самым зловещим голосом, — это скрывает самую страшную тайну.

— Главное, ничего не известно, — возразил кто-то другой.

— А когда ничего не известно, тогда ничего не знаешь, — продолжал Рупар.

— Кто мог предположить такое? — сказала Урсула, сложив руки.

— Еще вчера вечером, — продолжала Жереми, — я целовала эту самую Сабину, как ни в чем не бывало, а сегодня утром ее принесли окровавленную и безжизненную.

— В котором часу вы расстались с ней вчера?

— Незадолго до сигнала о тушении огня.

— И она вам сказала, что выйдет из дома?

— Нет.

— Отца дома не было?

— Даже? Он был в Версале.

— Стало быть, она вышла одна?

— Кажется!

— А ее брат?

— Ролан, оружейный мастер?

— Да. Его также не было с ней?

— Нет. Он работал в своей мастерской целую ночь с каким-то заказом, не терпевшим отлагательств. Он расстался со своей сестрой за несколько минут до того, как она простилась со мной.

— Что говорят подмастерья и слуги?

— Ничего, они изумлены, никто из них не знал, что Сабина выходила.

— Как это странно!

— И никто не знает ничего для нас нового.

— Может быть, когда возвратится Даже, мы узнаем или догадаемся…

Слова Рупара были прерваны толчком, который чуть не сбил его с ног.

— Что это? — сказал он, вернув себе равновесие.

— Будьте осторожнее! — колко сказала госпожа Жонсьер.

Группу разговаривающих разъединил внезапно появившийся человек, который, разогнав толпу, направился прямо к парикмахерской.

Этот человек был высокого роста и закутан в длинный серый плащ. Войдя в парикмахерскую, он раздвинул всех, мешающих ему пройти, не обращая внимания на ропот, быстро взбежал по лестнице, находившейся в глубине помещения, и оказался на втором этаже.

На площадке стоял подмастерье парикмахера с расстроенным лицом, с веками, покрасневшими от слез, явно находившийся в глубоком унынии. Пришедший указал рукой на небольшую дверь, находящуюся возле другой, более высокой двери. Подмастерье кивнул утвердительно головой. Человек в плаще вставил ключ в замок и, тихо отворив дверь, вошел в комнату, освещенную двумя окнами, выходившими на улицу. В этой комнате стояли кровать, стол, комод, стулья и два кресла. На кровати с простыней, запачканной кровью, лежала Сабина Даже, дочь парикмахера, молодая девушка, которую Таванн нашел прошлой ночью на снегу, напротив особняка Субиа. Черты ее очень бледного лица заострились, глаза были закрыты, дыхание — едва заметно. Она была похожа на умирающую. Возле нее на кресле сидела другая молодая девушка с заплаканными глазами, казавшаяся очень огорченной.

Возле кровати, положив руку на спинку стула, стоял молодой человек лет двадцати пяти, очень стройный, благородной и мужественной наружности, с откровенным, добрым и умным лицом. Его лицо было омрачено глубоким горем. Перед комодом стояла женщина с великолепной фигурой, щегольски одетая, и готовила лекарство. В зеркале, висящем над комодом, отражалось изящное и умное лицо мадемуазель Кино.