Михаил Шевердин - Перешагни бездну

Сглотнув слюну, Кривой испуганно забормотал:

—  А нас... А мы... назначены охранять покой и неприкосновен­ность госпожи Резван-ханум. Нам хорошо платят, и  мы хорошо охраняем. И здесь мы с вами квиты. Позвольте нам удалиться.

Когда он ушел, озираясь, доктор заметил:

—  С него хватит. Он будет держать язык за зубами. Но вот бедя. Мы не знаем, кто его назначил начальником раджпутов!

Этот вопрос серьезно заботил доктора!..

—  Если это дело рук Бош-хатыи, значит, царицей Бадахшана серьезно заинтересовались в Англо-Индийском департаменте, по­тому что отлично известно, чей слуга и наемник Кривой.

—  Придётся не спускать с него глаз. Он провозглашает жизнь и безопасность, а  в сердце у него яд и злоба. Волку доверили свечку.

Мудр и дальновиден был Сахиб Джелял. Он видел и донышко души любого человека, но и он недооценил всей изворотливости и хитроумия Курширмата Кривого.

В жестокой стране, в жестокое время все это происходило. И жёсткие складки легли в уголках рта доктора Бадмы, такие жёсткие, что Сахибу Джелялу сделалось не по себе. Никогда он не видел еще своего друга таким мрачным.

—  Не опоздать бы  нам, — закончил  разговор доктор  Бадма.

—  Вы думаете, Кривой донесёт инглизам на нас?

—  Нет. Слишком он хитер. И я уже сказал: это ровным счётом ему ничего не даст. Он сам знает. К тому жег пока наш караван идет по горам, Курширмат просто лишён возможности связаться с Пешавером. Я думаю о другом — сколько невинных душ на со­вести господина  курбаши. А теперь… эта Резван. Одной душой для него больше — одной меньше. Что ему до того!

Известно, что тибетский доктор Бадма относил себя к буддис­там-непротивлен-цам, и такие рассуждения вполне ему  пристали.

БЕЛАЯ  ЗМЕЯ

КАРАВАНЫ ИДУТ НА CEBЕP

                                                            В муравейнике нет ни одного муравья, на

                                                            котором не было бы клейма руки насилия.

                                                                                  Феридун

                                                            Змея ненавидит запах мяты,

                                                            а она растет у входа в ее нору.

                                                                              Узбекская поговорка

Отряд шел через перевалы, где снег лежал «на глубину копья». Проводники жаловались: «Мы разорваны когтями тигра-холода». Хмурый день прогонял морозную ночь. И снова зажигалась за горными хребтами тусклая утренняя заря. Кони скользили на на­ледях, падали. Кони гибли, срываясь в пропасти.

Вождь вождей все чаще развязывал бархатный мешочек. Зве­нело золото. А если жители каменных хижин упрямились и не же­лали давать вьючных животных, из кобуры извлекался «убедитель­ный довод». И последняя лошадь, жизнь и смерть горца, выводи­лась из каменной конюший.

Много дней пробивались через горы. Железный организм вож­дя вождей, стальные мускулы его гурков превозмогали все лише­ния и трудности зимнего пути. А со своими спутниками, департа­ментскими чиновниками и подрядчиками Пир Карам-шах и не ду­мал считаться. Не один из них отстал и остался где-то позади.

Местные властители из захудалых каракорумских князьков восторгались: «О вождь вождей, лишь тебе под силу такое! Лишь богатыри — великаны горных вершин — способны на такое! Твои руки и из камней выжмут масло!» Пир Карам-шах морщился и не желал слушать льстивые восторги. Он понимал, что «низкое интри­ганство и подвиг отнюдь не совместимы», и свирепо принимался разносить чалмоносных шахов-царьков и миров-владетелей. И при­том резко, даже грубо, хотя всегда и во всеуслышание утверждал, что грубость в обращении с туземцами недопустима.

А на таком холоде приходилось даже кричать. Он кричал, что­бы согреться и чтобы вывести горцев из зимнего оцепенения. И он кричал: «Мелкие, гнусные обманщики! Где рабочие? Почему сня­ли строителей с перевалов?» Он срывал на чалмоносных владе­телях злобу и досаду. Из-за лени и разгильдяйства важнейшая стратегическая дорога на Бадахшан строилась безобразно медлен­но. А в зимние месяцы её вообще не строили.

Дорога должна была сделаться связующей осью будущей центральной азиатской Тибето-Бадахшанской империи. Но лентяи и бездельники расползлись по своим утонувшим в сугробах селе­ниям, и все работы остановились. И вместо того, чтобы доехать до Мастуджа на автомобиле с комфортом и удобствами, прихо­дилось карабкаться верхом, а то и пешком, держась за хвост коня, и совершать никому не нужные «подвиги» — проваливаться по горло в снег, обмораживать ноги, давиться дымом костров, спать на камнях.

—  Где дорога? — спрашивал Пир Карам-шах, пощелкивая ног­тем по двойной красной линии на карте. Чернильная трасса авто­мобильного шоссе выглядела  внушительно,  но  дорога  существо­вала ещё лишь в проекте.

Транспорты с оружием и амуницией остались с осени у подно­жия перевалов. Сотни ящиков и вьюков лежали мертвым грузом в селениях вдоль трассы будущей дороги, ловкачи-чиновники из Англо-Индийского департамента не теряли времени и продавали винтовки по ценам до смешного низким. Но оружие покупали со­всем не те, кому оно предназначалось. Ибрагимбек и его локайцы находились далеко на севере. Они так и не смогли пройти на юг через непроходимые в зимнее время перевалы.

Но наконец «белоснежное сменилось на темное», «зубы зимы перестали грызть камни». Бурая земля оделась зеленым шелком. Люди ущелий и долин выбирались все чаще из сырых, холодных каменных коробок хижин погреться на солнце, посмотреть из-под руки, не очистились ли от снега перевалы и горные тропы, не пора ли седлать мохнатых яков, ревущих от весенних желаний.

По дорогам Хунзы и Дардистана скакали всадники во френ­чах цвета хаки и в высоких голубых тюрбанах.

—  Вооруженные!  Вооруженные, — бормотали горцы,  а  Гулам Шо, царь Мастуджа, ходулеватый, похожий на суковатую оглоб­лю, нетерпеливо слонялся взад-вперед под навесом летней кухни, где возились у очагов его растрепанные, почерневшие от зимней копоти, бойкие на язык, вечно ссорящиеся жены. Шлёпая их по мягкому месту, Гулам Шо приказывал с высоты своего царского величия:

—  Каждодневно печь горячие чаппати!  Чтобы днем  и ночью не потухали угли в золе очагов!

—  Гостя  ждет! — хихикали,  поводя  карими  очами,  вертушки жены. — Ершится. Жрать нечего, а усы умащает душистым мас­лом, — и показывали вдогонку своему царственному супругу язык. Повелитель Мастуджа был настоящим царем. Вёл он свой род не от кого-нибудь, а от самого Александра Македонского. Но по своим достаткам и могуществу мало чем выделялся среди горных козопасов. Разве лишь коз и яков у него имелось побольше, да и спал он не с одной женой, а со многими. «Вот как бы ему не пришлось пересесть с коня на осла», потому что денег он совсем не имел, а продавать своих мастуджских красавиц и сделаться, ра­боторговцем ему мешала влюбчивость.