Террор. Демоны Французской революции - Мариса Линтон

Другие доказанные факты измены подпитывают страх, будто бы заговоры плетут не только агенты иностранных держав и существуют не заслуживающие доверия французы, подозреваемые в желании свергнуть Революцию изнутри. Мало-помалу революционеры начинают опасаться «внутреннего врага» не меньше, а то и больше, чем внешних врагов. Как сказал Бийо-Варенн, «самый страшный убийца – тот, что живет в твоем доме»[180]. Своим чередом возникает вопрос: как суметь разоблачить врага одной с вами идентичности, культуры и языка, скрывающего свои истинные замыслы под маской революционного рвения?

Существуют ли реальные заговоры против Конвента? Да, без сомнения. У вождей Революции множество врагов среди иностранных государств, не говоря об эмигрантах и их сторонниках внутри страны. Но правильно ли идентифицируют революционеры людей, которых обвиняют в заговорах? Чаще всего нет. Даже сегодня, имея доступ к любой существующей документации, в том числе к частным архивам людей, обвиненных в заговорах, и к отчетам о тайных переговорах иностранных государств, выступавших в II году против Франции, очень трудно провести различие между реальными и воображаемым заговорщиками.

Назначение разговоров о заговорах – придать событиям смысл. Революционеры «преувеличивают» заговоры, утверждая, что нашли связи между разными группами, несмотря на отсутствие или незначительность объективных доказательств. Риторика о происках раз за разом используется самым циничным образом с целью устранения политических врагов. При этом заговор обладает сильным эмоциональным зарядом: страх перед заговорами совершенно реален, даже притом, что он часто неуместен или не обоснован. Не следует недооценивать истинный градус тревоги, выражаемой риторикой заговора, даже когда страх ошибается с мишенью, что далеко не редкость. Так страх заговора, обоснованный или нет, может пролить яркий свет на многие аспекты политики монтаньяров и якобинцев.

Теория заговора, оказавшая наиболее сокрушительное воздействие на самих революционеров, известна под названием «заграничный заговор». Это что-то вроде «сверхтеории» заговора, согласно которой разные революционные группы, в том числе Клуб кордельеров и Якобинский клуб, а также ряд депутатов Конвента, объединились друг с другом и с иностранными государствами с целью нанести поражение Революции[181].

Войны с иностранными государствами положили конец проводившейся раньше политике открытости в отношении иностранцев, поддерживавших Революцию, к которым принадлежал прусский депутат, пылкий сторонник всемирной революции Анахарсис Клоотс, быстро вызвавший подозрение, как и другие жившие в Париже иностранцы, близкие к эбертистам, в шпионаже в пользу своей родной страны. Так же как он, были обвинены вслед за доносами в участии в заговоре, чаще всего беспричинно, многие другие иностранцы. К ним примыкает некоторое количество французских революционеров, обвиненных в получении денег от иностранных государств. Эти фракционные схватки достигли апогея с уничтожением сначала кордельеров-эбертистов, а потом «снисходительных» дантонистов[182] весной 1794 года – в обоих случаях это было сделано во имя борьбы с тем же предполагаемым иностранным заговором.

Историки пытались разобраться, были ли эти обвинения обоснованными; очень вероятно, что определенный ответ на этот вопрос так никогда и не будет дан. Нет никакого сомнения, что некоторые якобинцы и кордельеры были продажными в денежном смысле, брали взятки и пользовались своим положением в целях личного обогащения. Вполне возможно также, что по крайней мере некоторые из них шли дальше и сознательно брали деньги у иностранных агентов; однако существует слишком мало внятных доказательств в подтверждение обвинения, согласно которому революционеры из разных отчаянно враждовавших друг с другом групп тайно объединились и вместе с британцами и австрийцами пытались свергнуть Республику[183]. Тем не менее политические механизмы, присущие этому выдуманному сговору с заграницей, выходят за рамки заурядной паранойи. Вопрос заключался не только в избавлении от политических противников, хотя все более безжалостное применение «террора» против революционеров с начала 1794 года, несомненно, представляет собой способ устранения реальных врагов и тех, кто считается таковыми.

Какой бы ни была достоверность иностранного заговора, ясно, что многие руководители якобинцев ощущают угрозу, чем придают обвинениям весомости. В этой связи наибольшую трудность представляет, без сомнения, их постоянная неуверенность в том, кто именно может быть внутренним врагом. Травмирующие события II года и то, как уничтожают друг друга вожди Революции, можно понять, только если дать продуманную оценку этому их страху заговора – вполне реальному, всеохватному и небеспочвенному чувству[184].

Распространение эмоций и страхов

Сами революционеры слишком хорошо осознают, как сильно воздействие неконтролируемых эмоций на политику. Эти аффекты часто называют «страстями» и трактуют негативно, как чувства, склонные затмевать разум. В своей газете Courier de l’égalité Лемер, сторонник жирондистов, пришедший летом 1793 года к мысли о запрете всех политических раздоров между революционерами в целях спасения Республики, пишет: «Страх – странная болезнь… Он все раздувает, всех сбивает с толку, сбивает со следа самый неустанный и умный надзор <…> разум не в силах его придушить, и когда он овладевает массой, то затмевает своим безумием смелость, терпение и твердость. Бедные люди, как же вы мелки!»[185].

Если, в отличие от Лемера, мужчины часто стесняются признать, что подвержены своим чувствам, то некоторые женщины (по крайней мере, те, кто проявляет активный интерес к революционной политике) без труда сознаются, что Революция – событие, сначала побуждающее чувствовать, а уж потом думать. В положении вынужденного бездействия они, без сомнения, лучше понимают эту динамику.

Так, мадам Ролан и мадам Жюльен, принадлежавшие, кстати, в 1792–1793 годах к разным политическим лагерям, удивительно близки по вопросу эмоций: обе считают, что «страсти» – неотъемлемая часть революционного опыта и могут представлять опасность, когда выходят из-под контроля. Мадам Ролан в этой связи пишет: «В революции очень трудно сохранять бесстрастность; примеров противного не существует; приходится преодолевать огромные препятствия, а для этого нужны деятельная натура и самоотверженность, невозможные без возбуждения или его порождающие. Человек жаден до всего, что может сослужить ему службу, и теряет способность предвидеть ущерб»[186]. Мадам Жюльен со своей стороны полагает, что бурные страсти, развязанные Революцией, могут создавать вредоносную обстановку. Она, в частности, беспокоится за своего сына-подростка Марка-Антуана, уже связавшегося с «роландистами, бриссотинцами, жирондистами», которых она считает свирепее тигров: «Революция так возбудила страсти, что людей теперь не узнать». Она предостерегает сына, советуя ему попридержать язык: «Боюсь, как бы ты не наделал себе врагов»[187].

Многие революционеры, в особенности наиболее активные, и впрямь вызывают враждебность к себе, причем самыми страшными их врагами часто становятся прежние друзья, без стеснения пользующиеся своим тесным знакомством с ними для применения оружия доноса. Одним из худших видов бесчестья становится для революционера обвинение в том, что он обуреваем честолюбием и рядится в добродетельного человека,