Террор. Демоны Французской революции - Мариса Линтон

вещей к всеобщей пользе. Порой они чувствуют себя втройне живыми – пьянящее ощущение! Можно, конечно, прозаически свести эти всплески к приливам адреналина, однако есть нечто, выходящее за пределы сферы индивидуального чувства. Истинная сила революционного переживания проистекает из того чувства, которое оно вызывает у участников событий: связи друг с другом, неразрывного братства. Нет ни одного другого чувства, приближающегося к этому. Но для наиболее увлеченных революционеров, тех, кто жертвует ради святого дела большей частью жизни, трудно, а то и невозможно бесконечно поддерживать столь высокий уровень эмоций. При стабилизации политической ситуации эти страсти сами собой успокаиваются, но, поскольку Революция ведет к цепочке политических и военных кризисов, революционеры не перестают испытывать сильнейшее давление, из-за которого вырываются наружу более негативные эмоции. Так экзальтация, головокружительное воодушевление и эмоциональное единство во имя родины вытесняются страхом.

Одержимость заговором и изменой

На всех этапах Революции во всех группах и движениях, участвующих в ней или ей сопротивляющихся, как среди революционеров, так и среди контрреволюционеров существует твердая уверенность в реальности заговоров и враждебных происков[171]. Страх заговора ни в коем случае не преследует одних только якобинцев, он не является свойством сугубо якобинской идеологии или паранойи. В заговоры могут верить самые разные люди при самых разных обстоятельствах, как в начале Нового времени, так и в современном обществе[172]. При том что вера эта приходит и уходит, сильнее всего она бывает тогда, когда связана со страхом и с институциональной нестабильностью, в таком контексте, когда трудно объяснить и проникнуть в суть сил, служащих подоплекой мира политики.

Таким образом, страх заговора – явление, свойственное не только революциям, однако при революции он имеет специфические формы, порождаемые в значительной мере тем, как революционеры реагируют на прежнюю политическую систему, отброшенную ими резко и сознательно. При Старом порядке корпус туманных и противоречивых законов, как утверждали, позволял целой когорте министров, фавориток и группировок обращать могущество государства на достижение своих личных целей «за закрытыми дверями». В Революции же главное побуждение – это возродить нацию при помощи новой политики, опирающейся на свободу, равенство, добродетель и патриотизм. Вместо дискредитировавшей себя продажности Старого порядка революционеры намерены выстроить прозрачную политическую систему, в которой граждане имеют возможность выражать свое мнение через избираемый Законодательный корпус, политические клубы и свободную печать. Они утверждают новую конституцию с четким разграничением полномочий государства и частного права, чтобы государственные деятели, работающие на виду у общества, управляли им исключительно ради общего блага.

Однако этот смелый выход на поле прозрачного управления с самого начала сопровождается сильным страхом заговоров. Мысль, что политической стабильности могут угрожать сговорившиеся недовольные властолюбцы, была распространена и до Революции: в замкнутом придворном мирке Старого порядка любая оппозиция королевской воле воспринималась как проявление неравенства и, следовательно, как опасные козни. Двор как структуру характеризовали фракционная динамика, кумовство и интриганство, и вызревавшая из всего этого культура служила плодородной почвой для веры в конспирацию; всякая фракция превращалась в «клику», плетущую заговор с целью приобрести больше власти и денег. Эту обстановку подозрительности усугубляла народная вера в «заговор голода» – слух, будто бы горстка алчных спекулянтов и хищников, сговорившихся с придворными, морит народ голодом, утаивая большие запасы зерна с целью взвинчивания цен[173].

В образовании, полученном революционным поколением, упор делался на уроках Античности, которые вытекают из внимательного чтения «Филиппик» Цицерона и «Заговора Катилины» Саллюстия. Крепнет убеждение, что политическая стабильность, особенно в ее республиканской форме, постоянно подвергается опасности заговоров, которые плетут группки беззастенчивых, жадных до власти лжецов. Недаром классические авторы возводили в добродетель публичное изобличение; полемические тексты Цицерона служили образчиками такого рода изобличений, считавшихся патриотическими[174].

В таком климате, пропитанном представлениями о политических заговорах, и проклевывается политическое сознание революционеров. Интенсивность их страха перед заговорами зависит от обстоятельств и от порождаемого ими ощущения неотложности мер защиты. На протяжении многих месяцев в 1787–1789 годах судьба Революции, как кажется, висит на волоске, она зависит от маневров высшей знати с целью помешать политическим переменам; в этих маневрах участвует граф д’Артуа, один из двух братьев короля, который потом экстренно эмигрирует и станет заклятым врагом Революции. Эти махинации питают убеждение, что контрреволюционеры всерьез угрожают всему революционному процессу. После 1789 года страх заговора немного отступает, но в июне 1791 года вновь усиливается из-за бегства короля и его ареста в Варенне[175]. С этого момента у революционеров есть все основания видеть в королевском дворе внутреннего врага.

В период Законодательного собрания, начиная с осени 1791 года, тема заговора становится все более насущной, так как Бриссо и его союзники манипулируют смешанными чувствами страха и патриотизма народа, побуждая его поддержать войну. Они используют распространившийся слух о так называемом Австрийском комитете и превращают его в центр своей кампании за объявление войны Австрии[176]. Этот выдуманный комитет якобы представляет собой тайную группу в лице злонамеренных контрреволюционеров под управлением самой королевы. К Марии-Антуанетте относятся, и не без причины, как к образцовому внутреннему врагу, так как она лояльна скорее австрийской династии, к которой принадлежит по праву рождения, чем Франции и Революции. В дополнение к бурной риторике войны и патриотизма на свет появляется революция нового свойства, врагом которой считается уже сама монархия. 14 января 1792 года жирондист Жансонне заявляет исполненной воодушевления публике в Конвенте, что любой, кто выступает за примирение с Австрией, будет считаться «изменником родины, повинном в преступлении против ее достоинства»[177]. Принимается решение, что это преступление должно караться смертью. За этим заявлением Жансонне следуют бурные сцены: депутаты, министры, приставы и зрители (включая женщин) массово клянутся защищать Конституцию.

Объявление войны Австрии в апреле 1792 года приводит к конфликту с главными державами Западной Европы, за которым быстро следует свержение монархии. По этой причине рождение Республики сопровождается страхом перед сплочением сил, намеренных с ней покончить, как внутри страны, так и за границей. Март и апрель 1793 года становятся в этом смысле критическим периодом для Революции[178]. В марте начинается массовое восстание в Вандее (в него выливается сопротивление набору в армию 300 000 человек), быстро превращающееся в настоящую гражданскую войну[179]. Французские силы терпят серию поражений и вынуждены перейти к обороне. Генерал Дюмурье, назначенный командующим Северной армией, не оправдывает доверия Конвента и пытается повернуть против него свои войска. В апреле, после неудачи этой попытки переворота, он бежит и эмигрирует, подобно очень многим офицерам из старой элиты. В дальнейшем измена Дюмурье оказывается решающим фактором в падении жирондистов,