Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

числе от поэтических «вольностей» и мистических «суеверий». С момента своего возникновения она приступает к сооружению крепости Знания и организации сообщества научных единомышленников; в лучшем случае она санкционирует вылазки немногих своих разведчиков, отправляя их за пределы крепостных стен, но чаще – наказывает перебежчиков и разведданные разных галилеев, менделей и фрейдов разоблачает как дезинформацию и коварные происки. Наука всегда действует, как говорят военные стратеги, от обороны: в крепости, а не в поле анализируются и санкционируются новые научные данные, собранные немногими доверенными разведчиками; наука покидает свою проверенную и обоснованную крепость лишь тогда, когда многочисленные разведывательные дозоры гарантируют ей безопасность передвижения и когда на новом месте она рассчитывает воздвигнуть более надежную, более совершенную и более неприступную для логических противоречий крепость.

Художественные Фауст, Дон Кихот, Дон Жуан, Гамлет, Данте с Вергилием, наш с вами Одиссей – все это бездомные, неприкаянные, воистину бесстрашные странники, беспрестанно атакующие все и всяческие устои, наши представления о жизни и о самих себе, художественные каноны своих предшественников, научные схемы и религиозные догмы. Не встретив на своем пути реальных крепостей, они трансцендентально воображают и действительно штурмуют постоялые дворы и ветряные мельницы. Они неустанно охотятся за человеческими противоречиями, которыми живут и питаются (трофос), властвуют друг над другом и над нашими душами (кратос). В крепостях, в домах, в безопасности они существовать не могут и чахнут от тоски, гибнут от прикованной безысходности, саму смерть приглашают на ужин, проваливаются в преисподнюю, возносятся на небо. В художественных крепостях, в домах творчества может прекрасно ощущать себя Союз советских писателей, придворная камарилья различных классицистов, но истинный, вернее, правдивый художник должен быть Рыцарем Странствующего Образа (я не оговорился, я именно так хотел сказать), даже в самом кротком своем облике наступательным и гневливым, то есть менотическим.

В эйдосе Ученый охраняет и сплачивает, Художник – провоцирует, разделяет и властвует.

Наука даже в Эйнштейне коллективна по своей информативной сути. Искусство даже в начинающем музыканте, художнике, писателе – индивидуалистично.

В § 169, говоря об охлосе, кратосе и филосе, я предположил, что для первого характерен образ безликого Мы, которое скорее напоминает фрейдовское «Оно»; для второго – образ «Я», для третьего – образ «Ты», в котором мое «Я» не померкло, а проявилось с особой отчетливостью.

Точнее было бы обозначить «Оно-Мы» для охлоса, «Они-Я» для кратоса и «Я-Ты» для филоса.

Теперь я не вижу особых препятствий в том, чтобы использовать эти образы применительно ко всем ормологическим этажам.

Во всем нефе А (акрос, охлос, нус) психически мы имеем дело с «Оно». Это безликое Es заставляет нас индивидуально обороняться, социально сплачиваться, научно преодолевать пугающе-неизвестное и угрожающее нашей гностической уверенности, познавательной безопасности. Как в охлосе некая безликая сила толкает нас на объединение в семьи, народы, нации, церкви, так и в науке (нусе) на нас воздействует некое безликое, бездушное, закономерное, которое мы должны объективировать, схематизировать и тем самым обезопасить для себя. Как в социуме мы приносим себя в жертву коллективу, свое индивидуальное «Я» отдаем в распоряжение «Оно», свою «Я-неполно-ценность» пытаемся возместить над-индивидуальной «Мы-полноценностью», так и в научном познании мы вынужденно обезличиваем себя, свою животрепещущую и противоречивую индивидуальность отдаем во власть объективного феноменологического «Оно». Ученые называют это Природой. Но эта научная природа безлика и опустошительна для живой и переменчивой пульсации жизни. Ученый прежде всего должен отречься от своей субъективности, то есть от самого себя. «Оно» поглощает «Я». Наукообразное «Мы» охранительно обнимает нас и одновременно превращает в микроскопические частицы, в трепетные функции безликой и бесчувственной закономерности. Законам термодинамики плевать на наши радости и горести, сомнения и надежды.

Самоутверждаться, реализовывать свой природный эгоизм, утверждать свою субъективность нам легче всего в нефе Б (трофос, кратос, пайдос). «Я» тут – центральный психический образ и доминирующая мотивационная установка. Нашему индивидуальному «Я», разумеется, противостоят и противоборствуют десятки, сотни, иногда тысячи и миллионы других человеческих «Я». Но, вступая с ними в противоречивое взаимодействие, мы не отказываемся от своего «Я», не приносим его в жертву стайному «Оно-Мы»; даже бесконечно умалив и унизив свое «Я» перед каким-либо властным и жестоким «Он» (или «Она»), мы не теряем своей эгоистической сердцевины и обостренной индивидуальности. Какой-нибудь начальник может жестко и болезненно унизить тебя, но при этом он относится к тебе как индивиду; в отличие от охлоса кратос не способен поглотить и растворить тебя в себе. Дон Кихот, Дон Жуан, Джоконда и 40-я симфония Моцарта только ненормального человека могут превратить в функцию себя, и при некоторой художественной подготовленности наше «Я», вернее, наши многоликие проявления индивидуальности с легкостью переносят на них свои радости и горести, сомнения и надежды.

В нефе В, который мы назвали симпатосом (эрос, филос, теос), речь идет уже не об эгоистическом переносе, а о витальном, социальном и идеальном сожительстве, симбиозе различных, но тяготеющих друг к другу индивидуальностей. Тут, как и в нефе А, снова возникает психическая фигура «Мы», но очищенная от оборонительной безликости и освобожденная от эгоистической наступательности. Индивидуальное человеческое «Я» снова приносит себя в жертву, но не коллективистскому «Оно-Мы», а словно самому себе, вернее, более полному, яркому и цельному своему «Я». Индивидуалистическое «Я», если оно начинает восходить по симпатийному пути, постепенно преображается в «Я» личностное; это личностное «Я» на поверхности выглядит как «Мы», в своей сердцевине оно – «Сверх-Я», а еще глубже и трансцендентальное – «Ты», в которое перетекли мои многочисленные и мучительные «Я» и, преобразившись, слились в целостную и радостную «Я-Ты-личность».

Когда-нибудь мы подробнее поговорим об этом. А сейчас позволю себе аналогию. Когда, по библейскому завету, муж и жена становятся единой плотью, – это «Мы». Когда нам удается ближнего возлюбить, яко самого себя, – это «Сверх-Я». «Ты-переживание» мы обретаем лишь тогда, когда начинаем ощущать себя Образом и Подобием, всей душою, всем сердцем, всем разумением; и те, кто достигает этих симпатономических высот, не только в Боге встречают свое подобие, но и со всей тварью переходят на дружеское и любящее «ты».

Диалектически рассуждая, неф А – тезисен.

Неф Б – антитетичен, то есть менос представляет собой антитезис фобосу. Трофос диалектически отрицает акрос: все живое кормится, рискуя своей безопасностью. Кратос вступает в диалектическое противоборство с охлосом (об этом мы говорили в § 167). Искусство сущностно противостоит науке: Фауст-художник презирает и ненавидит Фауста-ученого; помешательство Дон Кихота заключается лишь в его радикальной антинаучности, в маниакальном стремлении в объективной реальности видеть лишь субъективную действительность (какие, к чертям собачьим, мельницы, когда я выехал на бой с великанами!); герои Достоевского криком кричат о