Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

что философия ищет некую объективно-субъективно-временную Идею. Теперь я предлагаю сказать иначе: философия ищет Абсолют. Она стремится к такой абсолютной идее о внутренней и внешней жизни человека, которая в максимально возможной степени опиралась бы на научную истину, соответствовала бы характерной для ее эпохи художественной правде и в которой непременно сверкали бы отблески религиозной Тайны, не ослепляя, однако, рельефную и контурную наукообразность философствования и не лишая антропологию ее человекоподобия, антропоцентризма, если будет угодно. Не только Гегель, но, как мне представляется, все великие феаки-философы были одержимы такого рода абсолютизмом, от Фалеса до Маркса, от Гераклита до Бергсона. А те, которые не пытались абсолютизировать всю и всяческую жизнь, скорее, не философы по призванию, а метафизики от науки, или от искусства, или от религии, или публицисты от философии.

Язык философии я предложил назвать симфоническим, имея в виду, что всякий философ не только пытается, но вынужден сочетать, симфонизировать научную логику с художественной поэтикой (по крайней мере, в своей эстетике) и с религиозной мистикой (по меньшей мере, в своих онтологических основаниях). Каким бы наукообразным ни пытался представить себя этот симфонизм, в какие бы строгие логические одежды сознательно ни рядился, предсознательно он неизбежно поэтичен, а бессознательно – преимущественно мистичен. Если слово «симфонизм» вам не нравится, можете вместо него использовать слово «диалектика». Но прошу вас: во-первых, отличайте философскую диалектику от логической диалектики науки, антиномической диалектики искусства и метадиалектики религии. А во-вторых, как однажды заметил Карл Ясперс, «диалектика очень различна по своему смыслу… диалектикой называется логический процесс, который идет через антитезис к разрешению в синтезе… Но диалектикой называется и доведение противоположностей до антиномий, не ведающих разрешения, падение в неразрешимость, в противоречие; называется и приведение к границам, где бытие становится верой, а вера – постижением в кажущемся абсурдом»55. То есть я хочу сказать, что если вы в понятие диалектики будете одновременно вкладывать все эти три смысла, я тут же радостно соглашусь с вами: диалектика – вот истинный язык философии.

Но всякой диалектике должен прийти конец, когда мы мыслительно пытаемся выйти за пределы тварного бытия.

Наконец, я полагаю, что философия лишь внешне выглядит неким синтетическим суррогатом по отношению к трем основным видам познания. В основе своей философия цельнее и жизненнее не только науки и искусства, но даже теологии. Дело в том, что человеческое познание в сущности едино – трояким оно лишь является нам в Истории. Не только потому, что, скажем, десять тысяч лет назад не существовало отдельных друг от друга науки, искусства и религии, но даже сейчас, в период их разветвления или дифференциации, они явственно различаются и отличаются лишь в сознательных пластах нашей психики; в образно-предсознательном схему, метафору или символ уже не так просто отличить и объярлычить; а в бессознательном, похоже, уже невозможно сказать, какое психическое прорастание обретет та или иная бессознательная интенция: логическое, метафорическое или мистическое. Шелер убеждает нас в том, что «сознание мира, самосознание и сознание Бога образуют неразрывное структурное единство — точно так же, как трансценденция предмета и самосознание возникают в одном и том же акте «третьей re-flexio»56.

§ 177

Поскольку мы пока не определили вполне своего отношения к юнговому «коллективному бессознательному», нам вроде бы преждевременно рассуждать об архетипическом.

Однако несколько предварительных предположений уже сейчас хочется высказать:

1. Архетипы не есть символы. Архетипические основания могут являться нам и как символы, и как метафоры, и как схемы. То есть мы можем говорить не только об архесимволах, но также об архесхемах и археметафорах в наших представлениях. Сам Юнг в некоторых местах как бы подталкивает нас к такому исполнению. Он, например, замечает, что «архетип есть фигура – является ли она демоном, человеком или событием…»57 (курсив мой. – Ю. В.). «Все самые мощные идеи и представления человечества сводимы к архетипам. Особенно это касается религиозных представлений. Но и центральные научные, философские и моральные понятия не являются здесь исключением»58.

2. Допускаю, что у схемы, метафоры и символа может быть одно и то же архетипическое основание. Основание – одно, а его психическое прорастание зависит от доминирующей потребности или императивной мотивации.

3. Представляется мне, что символ глубиннее, а схема – поверхностнее метафоры. Археметафоры представляют собой гностическую попытку индивидуализировать архесимволы, а архесхемы призваны рационализировать то, что до этого было правдиво-метафоричным или таинственно-символичным. В каком-то смысле можно сказать, что Тайна допускает лишь ту истину, которая ей временно-исторически соответствует, а художественная правда говорит об относительности живого мира.

4. Допускаю, что архетипические основания имеются не только у третьего, познавательного, ормологического этажа. Некие «археритмы» могут быть у полиса и «архенавыки» – у экоса.

III

§ 178

В § 41, как вы помните, я попытался рассматривать свою ормологическую эннеаду не только в горизонтали, но и в вертикали. Мне показалось, что не только нужно дифференцировать различные автономные витальные, социальные и идеальные потребности, но можно обнаружить некоторые скрытые связи внутри того, что я назвал «нефами»: акросом, охлосом и нусом (неф А), трофосом, кратосом и пайдосом (неф Б), эросом, филосом и теосом (неф В). Неф А я предложил именовать фобосом, неф Б – меносом, а неф В – симпатосом. Я дал этим ормологическим нефам некоторые предварительные характеристики.

Что можно к этому добавить?

Посетив феакийские владения, я уже смелее могу говорить о первичной оборонительности акроса и охлоса. Страх, вернее, потребность в безопасности лежит в основе нефа А. «…Первопричина социальной жизни, – пишет Альфред Адлер, – заключается в слабости человека»59. Перефразируя психолога, можно сказать, что от слабости своей, от комплекса своей витальной и социальной неполноценности человек и дом строит, и в сообщества объединяется.

Но можно ли допустить, что и научное познание мотивируется преимущественно оборонительными императивами? Ученые часто выглядят эдакими Прометеями, бесстрашно вторгающимися в сферу неизвестного, жизнями своими рискуют ради открытия и утверждения новых истин. Где тут может быть фобос и первичная оборонительности?

Предлагаю иначе взглянуть на науку. Одно дело – рисковать жизнью и другое – своими научными убеждениями. Тут из трех видов познания именно наука выглядит самой боязливой или, мягче сказать, консервативной. «…Человечество, – замечает Фрейд, – обладает инстинктивной оборонительной реакцией на интеллектуальные новшества»60. «Примитивные люди, – пишет Юнг, – проявляют совершенно животные реакции на непредвиденные события. Но и «цивилизованный человек» реагирует на новые идеи зачастую так же: воздвигая психологические барьеры, дабы защитить себя от шока встречи с новым»61.

Наука не только обороняет человека от опасностей внешней среды, она очень жестко и авторитарно защищает его совокупный эйдос от чужеродных интервенций, в том