Андрей Болотов - Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3

 Исправя все сие и дорожа временем, поскакал я в Москву, и явившись к князю, благодарил его за оказанную к себе милость. Тут услышал и узнал я от секретаря нашего такое, чего я еще не ведал, и что меня еще более в доброте сердечной и честности характера княжова удостоверило. А именно, что как скоро богородицкой управитель умер, то многие из тамошних дворян, льстившиеся получить его место, подхватя почтовых, прискакали в Москву, и бросились с просьбами своими к князю Сергию Сергеевичу, а сей тотчас и прискакал–было наседать по прежнему на старика–князя, и просить об определении туда какого–то своего знакомца. Но старик–князь его предупредил, и разрушил все сии новые каверзы тем, что как скоро получил из Богородицка о смерти управителя уведомление, так в ту–ж самую минуту призвал его, секретаря, и велел писать помянутой ко мне ордер, и в тот же день с нарочным солдатом ко мне его и отправил. Итак, не успел князь Сергий Сергеевич, прискакав с просьбою своею, заикнуться, как старик ему сказал, что это уже поздно, что я уже определен, и что ко мне уже и ордер послан, а потому чтоб он и оставил его в рассуждении сего пункта с покоем. Итак, молодой князь, не солоно хлебав, ни принужден был почти со стыдом возвратиться.

 Таковой поступок старика–князя заставил меня его еще более полюбить и сделаться к нему за то еще более усерднейшим. Он принял меня в сей раз отменно милостиво и благоприятно, опробовал совершенно сочиненную мною Шестакову инструкции и о земле наставление, и оставил у себя для переписки, подписания и вручения Шестакову, когда он приедет. Потом, поговоря со мною обо многом, относящимся до Богородицкой волости и таким тоном, что я мог заключить, что он не совсем доволен был управлением умершего управителя, отпустил он меня, сказав, что он на меня надеется как сам на себя, и что он находящегося там бобриковского управителя, которой не совсем ему нравится, и о котором дошли до него некоторые невыгодные слухи, предает совершенно в мою волю, и что если я найду за ним что–нибудь нехорошее, так бы только отписал к нему, и тогда он его тотчас отрешит и его там и не будет.

 С сим расстался я тогда с моим любезным старичком–князем, и пробыв в Москве не более одних суток, возвратился в Киясовку, где нашел моих домашних уже убирающихся и совсем почти готовых к отъезду.

 Итак, осталось нам только дождаться господина Шестакова для сдачи ему с рук на руки волости и всего до ней принадлежащего. Но сей ахреян не так–то скоро повернулся, как мы думали и ожидали; ибо где–то его в деревне отыскали, где–то он приехал в Москву, где–то он туда отправился, а мы его жди да подожди и горюй, что время час от часу становилось хуже и для езды неспособнее. Целую неделю принуждены мы были его дожидаться, но спасибо чрез то имели времени и досуга довольно к сделанию всех нужных к переезду своему приуготовлений; а, сверх того и распрощаться со всеми нашими соседями, которые все не успели услышать о нашем отбытии, как, несмотря на всю дурноту тогдашнего времени, приезжали к нам изъявлять свое об отбытии нашем сожаление и с намя распрощаться.

 Кроме сего, надобно было нам отправить и бывших у меня учеников к их родственникам, ибо всех их с собою в такую даль забирать было и для нас отяготительно, да и родным их того не хотелось, а вместо того хотелось нам неведомо как уговорить ехать с собою помянутую девушку, госпожу Беляеву. Она, полюбив нас и к нам привыкнув, весьма охотно и сама того хотела; но великой труд мы имели уговорить и убедить старичка–отца ее отпустить ее с нами, и он не иначе к тому наконец согласился, как с условием, чтоб я подарил его бывшею у меня маленькою, обрезною, намалеванною на доске статуйкою, изображающего мальитка, которую как я ни любил; но принужден был уступить ему в удовлетворение желания всего моего семейства.

 Наконец изволил прибыть и преемник мой, господин Шестаков, и я нашел в нем действительно самого простака и сущего деревенского ахреяна. И какая комиссия была мне при сдаче ему всей волости: ты говоришь ему то, а он мелет другое; ты ему изъясняешь дело, а он несет вздор… и горе истинное у меня с ним тогда было! К безделицам, ничего незначащим, привязывается как смола, а важного и самого дела не хочет слушать! что ты с ним изволишь? О том, что можно в час кончить, толкую с ним часов пять и более. Когда ж дошло у нас дело до наставления моего в рассуждении новоманерного заведения, тут встань беда и не ляжь! И тут–то прямо доказал он мне и невежество свое, и грубость и ахреянство. Вместо того, чтоб внимать все ему толкуемое, как сороке Якова, поднялся у нас с. ним ропот и негодование, и он, пуская все слова мои совершенно мимо ушей, твердил только: «Что это такое? да на что это? что за дьявольщина? и какая от того польза?» и т. д. Я слушал–слушал, да и стал, и наконец другого не нашел, как плюнув, на все ему с досадою сказать: «Ну, братец, как хочешь? я свое дело сделал, и учинил славное начало, о котором и в Петербурге уже знают; а ты хоть все брось и запусти, я уже за то не ответчик; а отвечай уже сам князю как тебя Бог на разум наставит». И действительно, бросив ему наставление, пошел прочь от него, и сам себе сказал: «Ну, вижу я теперь сам, какая дьявольская разница иметь дело с разумным человеком и с глупцом, а особливо с невеждою, набитым глупейшими о знании своем мыслями!»

 Но как бы то ни было, но наконец все дело свое мы с ним кончили, и нам осталось только укласть все свои вещи в повозки, запречь лошадей, со всеми распрощаться и ехать; и во всем этом провели мы уже не более суток. И как у нас навожено было множество всяких вещей и мелочей из дома, то ими, также моею библиотекою, картинами и превеликим множеством картузов, набитых разными врачебными травами, нагрузили мы множество повозок, и употребили под них не только всех тутошних казенных лошадей, но и всех приведенных из деревни для сего своих собственных, так что составился превеликой обоз из всех наших экипажей и повозок отчасти на колесах, отчасти на санях, ибо был уже тогда и снежок маленький.

 Наконец настал день нашего отъезда, случившийся на другой день после Михайлова дня, то есть ноября 9–го дня, и день сей был для меня прямо чувствительный. Из всех сел и деревень собрались к сему времени все бурмистры, старосты и лучшие люди. Все они наносили всякой всячины на дорогу, и прощались со мною с изъявлением искренней ко мне любви и благодарности за хорошее управление ими. Все отзывались, что они мною весьма довольны; все желали мне счастливого пути, и жалели, что я от них отбываю. Но никто с таким чувствительным сожалением со мною не расставался, как наш лекарь. Итак, распрощавшись и помолясь Богу, мы в путь свой и отправились. А сим окончу я и письмо мое, превзошедшее уже обыкновенные пределы, сказав вам, что я есмь ваш и прочее.