Рихард Дюбель - Кодекс Люцифера

– Что ты хочешь делать? Оставить меня здесь? Тащить в Браунау? Вернуться со мной обратно?

– Но…

– Что ты хочешь делать? – кричала она. – Что приказывает тебе твоя любовь ко мне?

Киприан сжал кулаки, но не от ярости, а от того, что пытался ухватиться за неосязаемый воздух. Его сердце вырывалось из груди, он стонал.

– Я…я…

– Слушай любовь. Что она тебе говорит?

– Я… возвращаюсь с тобой!

У него было такое чувство, будто он никогда не говорил ничего более малодушного.

Агнесс сделала шаг к нему, пристально посмотрела ему в лицо и закричала:

– Не-е-е-т!

Киприан отпрянул.

– Ты любишь меня, но ты не понимаешь меня! – неистовствовала Агнесс. – Вернуться? Какое значение для тебя имеет то, что спрятано от мира в этом монастыре в Браунау? Цель усилий твоего дяди, которому, как тебе кажется, ты постоянно что-то должен только потому, что он приветливо обращается с тобой, хотя ты совершил огромную ошибку? Или что-то абстрактное, чем все хотят завладеть, и ты хочешь победить в этой гонке, во-первых, потому что ты думаешь, что это самое лучшее, во-вторых, потому что еще никто не отважился помешать ни одному твоему плану?

– Агнесс…

– Ты знаешь, что для меня означает то, что они там прячут? Символ того, что мою биологическую мать убили в том месте, в котором она надеялась найти защиту и убежище, после того как прошла тысячи километров! Символ всего того, что у меня отняли, но что никогда не отнять у моего сердца – любовь моей матери! Движущая сила того, что мой отец препятствовал моей любви к тебе, потому что он должен был обещать, что будет всегда держать меня на расстоянии от католической церкви! Пульс зла, который спровоцировал двух безумцев на то, чтобы поджечь дом моих родителей, смириться с их смертью и с риском поджечь полгорода и убить женщину, которая могла бы стать мне подругой, только потому, что они спутали ее со мной!

– Я…

– Цель двух других безумцев, первый из которых похищает меня из родных мест и заставляет днем и ночью бродить, закутанной, непонятно где, в то время как за другим по миру тянется шлейф предательства, подлости и убийств!

– Но…

– Ты этого не понимаешь? Вот что она для меня – эта библия дьявола! Она определила всю мою жизнь! Она отняла у меня все, что мне принадлежало, и испортила все, что мне вместо этого было дано. Я хочу видеть, как она горит, Киприан, горит! И если ты хочешь меня удержать на моем пути в Браунау, то должен привязать меня здесь к дереву!

Она пристально смотрела на него. Он чувствовал пыл, исходящий от нее, и был настолько шокирован ее вспышкой, что практически потерял способность думать. Он ответил ей взглядом, и внезапно ее лицо расплылось у него перед глазами. С невыразимым ужасом он понял, что на глаза у него навернулись слезы. Киприан пытался их сдержать, но ему это не удавалось. Теперь он знал, какого рода был этот страх, который все время держал его в своих когтях: страх снова быть вынужденным представлять себя без Агнесс, вспоминать минуты, когда он нес бездыханное тело через пылающую в темноте огненную преисподнюю, надеясь, несмотря ни на что, что она жива.

– Боже мой, – произнесла Агнесс, и ее глаза тоже наполнились слезами. – Что я натворила?

Киприан наклонил голову и почувствовал, как у него вырывается стон. Он подавил его, но чуть не задохнулся, и тогда понял, что на самом деле значит любить: поддерживать другого в том, что важнее всего для него, даже если ты сам испытываешь перед этим смертельный страх, и отдавать себе отчет в том, что при этом ты можешь потерять то, что тебе дорого.

– Ты показала мне, что я на самом деле к тебе чувствую, – сказал он.

Слезы текли у него по щекам. Он стыдился этого и одновременно гордился тем, что Агнесс видит их. Она гладила его лицо и вытирала слезы, обняла его и привлекла к себе. Какое-то мгновение он осознавал, что до сих пор все было по-другому, пока он не поддался этому одолевшему его чувству – желанию, чтобы его утешали.

В конце концов, он нуждался в этом утешении. Сейчас он с полной уверенностью осознавал, что в Браунау они с Агнесс найдут свою смерть.

19

– Там, снаружи, город заражен чумой. Было очень неблагоразумно приходить сюда, – сказал аббат.

– Зачем же вы заставили нас так долго стоять у ворот монастыря? Мы ждали до самого вечера, пока нас не пустили внутрь.

– Произошло недоразумение. Небольшой конфликт по поводу мер предосторожности с людьми, которые сдерживают эпидемию за пределами монастыря. Я чрезвычайно сожалею.

Аббат сделал такое выражение лица, на котором читалось все, кроме сожаления. Он выглядел преждевременно постаревшим, каким-то серым, изнуренным, подавленным; его губы растянулись в улыбке, но черты лица не выражали радость. Монах в серо-коричневом пальто поверх рясы с капюшоном на голове, который стоял немного поодаль за стулом аббата, не произнес ни слова. Он смиренно опустил голову, так что невозможно было заглянуть внутрь его капюшона. Он пришел вместе с аббатом, занял свое место, пока аббат церемонно садился на стул, а потом застыл, превратившись в некое подобие медленно дышащей статуи.

– Я понимаю, что наш визит кажется более чем необычным.

Аббат медленно кивнул и внимательно посмотрел на гостей.

– Пожалуйста, объясните мне еще раз, что привело вас сюда. Боюсь, с первого раза я ничего не понял, – попросил он.

– Меня зовут Киприан Хлесль. Здесь я нахожусь по поручению моего дяди, епископа Нового города Вены. Со своей стороны, дядя обращается к вам по поручению его величества императора.

– Маттиаса фон Габсбурга, – предположил аббат.

– Рудольфа фон Габсбурга.

– А, точно, – согласился аббат.

– Император, известный своим пристрастием к коллекционированию, хочет получить для своей коллекции произведение искусства, которое имеется на хранении в вашем монастыре. Естественно, его величество понимает, что он может лишь просить об этом, и он делает это во имя единства католической церкви и надеется на милость аббата, который в прошлом стал известен благодаря своему пониманию и своей терпимости даже по отношению к протестантам.

Казалось, аббат решил проигнорировать угрозу.

– Вы знакомы с коллекцией императора, господин Хлесль?

– О да. Мне не единожды приходилось ее видеть.

– Она красива?

– Она ни с чем не сравнима. Созерцание ее приносит императору много радости и придает ему силы.

– Вы не принадлежите к Церкви, господин Хлесль?

– Я мирянин, если вы это имеете в виду.

– Не обязательно принадлежать к духовенству, чтобы служить Церкви.

– Я тоже так думаю.

– Что и доказывается доверием вашего дяди к вам. Но ваш… э… спутник…