Интимная жизнь наших предков - Бьянка Питцорно

Бабушку Аду осуждали за то, что она не нарядила нас в черное и сама не носила траур. Напротив, она позвала портниху и заказала платьев самых модных расцветок для всех троих. Пока это от нее зависело, она одевала нас как принцесс, ведь ей было совершенно ясно, что мы принадлежим к сливкам городского общества и должны выглядеть лучше всех. Наших теток, своих дочерей, давно вышедших замуж и ставших матерями, она вечно ругала за то, что те «недостаточно хорошо держатся», а на Новый год всегда дарила каждой из внучек какой-нибудь «приличный наряд» – обычно это было дорогущее платье. Ее счета от портнихи (разумеется, лучшей в городе) были астрономическими.

Мы с кузинами редко ссорились, хотя виделись часто: они почти каждый день играли у нас саду. Думаю, нам завидовали, ведь мы жили на вилле Гранде. Завидовали ли мы им из-за того, что их родители живы? Не думаю. Я, во всяком случае, ничего такого не помню.

24

Украшений у бабушки Ады было множество. Самые древние, конечно, передавались в роду Ферреллов из поколения в поколение, но дедушка Гаддо тоже неплохо расщедрился: на свадьбу, за каждого ребенка, на дни рождения и именины, на Новый год – в общем, по любому поводу. Бабушке нравилось носить их даже дома, в самые обычные дни: говорила, что без колец, браслетов и ожерелий она будто голая. Армеллина ворчала, что часть этих драгоценностей – «компенсация за рога», то есть за измену. О чем-то бабушка Ада знала, о чем-то – наверное, нет. Похоже, дядя Танкреди прав и наш дедушка был знатным бабником. А мой отец? Чего не знаю, того не знаю: при мне никто не упоминал о его сексуальной жизни. Думаю, ни у кого не хватило бы смелости говорить об этом даже сейчас, после стольких лет.

Так или иначе, у моей матери тоже было много драгоценностей – не знаю уж, получила ли она их в качестве компенсации за отцовские измены. Бабушка Ада хранила их для меня: хотела передать, когда мне исполнится двадцать один. Но я к тому времени стала знатной коммунисткой и вечно нападала на двуличную буржуазию (особенно на теток Санчу и Консуэло), которая так любит притворяться «левой», но не готова расставаться со своими богатствами, поэтому заявила, что все полученное наследство сразу же продам, чтобы «вернуть» беднякам экспроприированное, и хочу дать в этом священный обет.

(– Какой еще обет, язычница ты неверующая?

– Обет, обещание, клятву самой себе – называй как хочешь.)

Я поклялась никогда не носить ни золота, ни драгоценных камней, чтобы никто не смог обвинить меня в двуличии. И это была не детская прихоть – я держу это обещание всю свою жизнь. По крайней мере, до настоящего момента мне это удавалось.

Ох и рыдала же тогда бедная бабушка Ада! Разумеется, никаких драгоценностей она мне не дала, все оставила в сейфе. А после ее смерти шесть лет назад я узнала, что ей удалось каким-то образом так «перепродать» мое наследство, чтобы оно не ушло из семьи. Расплатились за это мои двоюродные братья и сестры, включая Лауретту, а на вырученные деньги бабушка, добавив из своего кармана, купила мне квартиру в Болонье, где я и жила, пока не съехалась с Джулиано. Отказаться от нее мне и в голову не пришло – с чего бы, ведь моей клятве это не противоречило. Дом – вещь необходимая. Каждый имеет право на крышу над головой, а у побрякушек реальной ценности нет, лишь чисто символическая, условная. Бессмысленные предметы, если задуматься. Что с ними делать? Металлы и минералы ни для чего не пригодны, разве только подчеркнуть разницу между богатыми и бедными. Я, во всяком случае, всегда так думала. Красивые, говорите? Вам что же, кажется, что рубин красивее гранатового зернышка, а аметист – кисти глицинии?

25

В самолете Дария, убаюканная рокотом двигателей, сразу задремала. Ада же металась между явью и сном, в котором воспоминания мешались с тем, что она говорила на приеме у психоаналитика. С ним она не всегда была полностью откровенна – например, никогда не рассказывала, как Джулиано поинтересовался, уверена ли она, что бабушка с дядей Таном после войны не стали любовниками. А что? В конце концов, оба свободны, кровным родством не связаны. Подумаешь, сын мужа от первого брака! Зато почти ровесник. Разве можно прожить вместе больше двадцати лет, если вас объединяет только любовь к общим внукам-племянникам? Думаешь, смогла бы бабушка Ада, днем и ночью имея под боком молодого мужчину, так долго мириться с необходимостью хранить целомудрие? У нее ведь, в отличие от пасынка, подливал масла в огонь Джулиано, даже не было возможности выпустить пар в борделе.

– Не смей так говорить о моей бабушке! – завопила тогда Ада, отвесив ему пощечину, и сама удивилась: не столько яростной агрессивности этого жеста, сколько тому, что она, столь непримиримо рассуждавшая о равном праве мужчин и женщин на сексуальную свободу, оскорбилась, будто какая-нибудь викторианская леди, когда речь зашла о ее собственной семье.

По сути, Ада отказывалась даже думать о предположениях Джулиано и тем более с кем-то их обсуждать, хотя бы и с психоаналитиком, как будто, упоминая о подобных подозрениях, могла сделать их более реальными.

Где-то в середине полета она все-таки задремала и увидела сон, в котором сидела на краю кровати в комнате-келье Old Building, а Эстелла протягивала ей завернутую в подарочную бумагу и перевязанную ленточкой коробку размером примерно с обувную.

– Ты не можешь так просто уйти, – сказала девушка с печальной улыбкой. – Только не после ночи, которую мы провели вместе. И уж точно не раньше, чем я отдам тебе подарок.

На руках у нее, там, где во время завтрака лучи солнца, проникая сквозь листву, оставляли трепещущие нежно-зеленые блики, теперь темнели синяки. Во сне Ада знала, что профессор Палевский избивал девушку, заставляя участвовать в своих безумных экспериментах, и поняла, что Эстелла в конце концов покорилась. И улыбка ее была такой печальной не из-за синяков, а потому, что она стыдилась своей слабости.

Ада раскрыла коробку и принялась доставать оттуда скомканную папиросную бумагу, какой обычно перекладывают хрупкие предметы. Казалось, ей не будет конца. Когда бумага заполнила уже почти всю комнату, она все-таки дотянулась кончиками пальцев до самого дна и нащупала крохотный блестящий предмет: колечко с жемчужиной.

– Вот мой дар. Сохрани его в память обо мне, это очень важно, – сказала Эстелла и, как это часто бывает во сне, не сделав и шага, исчезла из комнаты.

– Но я не могу носить украшения, я же клятву дала! – закричала Ада ей вслед. И проснулась. Самолет тряхнуло: похоже, они попали в воздушную яму, причем настолько большую, что проснулась даже Дария. Она взглянула на часы:

– Похоже, снижаемся. Посадка минут через пятнадцать.

Все еще не до конца придя в себя, Ада пригладила волосы. В голове мелким червячком свербела какая-то мысль, но она не могла понять, какая именно. Потом туман словно вдруг рассеялся. Ада раскрыла сумочку, которую весь полет продержала на коленях, пошарила во внутреннем кармане, том, что на молнии, и пальцы сразу же наткнулись на крохотный блестящий предмет – кольцо, которое Эстелла забыла на столе.

– Смотри-ка! – воскликнула она, демонстрируя находку Дарии. – А я думала, оно мне только снилось.

– Откуда такое? – заинтересовалась подруга.

– Одна девушка на конгрессе потеряла, я собиралась вернуть, но в суматохе забыла. Вот, видимо, подсознание мне и напомнило.

– У тебя есть ее адрес? Особо ценным не выглядит, но хозяйка может считать иначе…

– Есть номер телефона.

– Ладно, тогда позвони, спроси, где она живет, и отправь по почте. Только в сумочке больше не носи: такое маленькое, потеряешь еще.

Она взяла кольцо и надела Аде на средний палец левой руки.

– Вот, смотри, как хорошо сидит. Знаю, ты не носишь колец, они тебя раздражают. Зато точно не забудешь его отправить.

26

Рейс в Донору ожидался только с утра, и Аде пришлось заночевать в Болонье. В город ее подбросил Микеле, муж Дарии, встретивший их в аэропорту. Джулиано просил прощения, что не смог сделать это сам: