Уильям Моррис - Повесть о Сверкающей Равнине

Когда же плясуньи притомились, Морской Орел оставил избранную возлюбленную, и взял за руки оставшихся двух, и подвел их к Халльблиту, и воскликнул:

– Выбирай, Вороненок, которую из этих двух возьмешь в подруги, ибо не найти тебе лучше и краше.

Но глянул на них Халльблит надменно и строго, и черноволосая дева опустила голову и прошептала:

– Нет, нет, морской воитель, этот слишком прекрасен для нас. Ждет его любовь куда слаще, и губы куда желаннее.

Тут возмутился Халльблит в сердце своем и молвил:

– О Морской Орел, вот ты и обрел снова молодость: ну и на что тебе она? Разве не затоскуешь ты по осиянному луною морю, по плеску волн и по пенным брызгам, и по собратьям своим, одежды коих искрятся солью? Откуда взяться ныне перед тобою чужим берегам, где причалишь ты ради славы, куда отплывешь за богатством? Разве позабудешь ты черный борт корабля и капель весел с наветренного борта, когда налетает шквал с восходом солнца, и туго натягивается парус, и корабль ложится на другой галс, и громко перекликаются мореходы, стараясь перекричать ветер? Разве выпало из руки твоей копье, разве похоронил ты меч отцов своих в могиле, от которой спас свое тело? Что ты такое, о воин, в чужой земле, во владениях Короля? Кто тебя услышит, кто расскажет повесть о твоей доблести, каковую перечеркнул ты рукою ветреной женщины, а ведь женщины этой родня твоя не знает, и родилась она не в доме, из которого тебе от века назначено брать жену на ложе? Чей ты ныне раб, ты, захватчик добычи, ты, устрашитель свободнорожденных? Какому лорду или Королю станешь ты прислуживать, о Вождь, чтобы поутру вкусить снеди, а ввечеру улечься в мягкую постель? О Воин Викингов, вот стою я, Халльблит из клана Ворона, и приехал я в чужую землю, в обитель чудес, в поисках того, что принадлежит мне, чтобы найти ту, что сердцу моему всего дороже; то есть мою нареченную, Заложницу из клана Розы, прекрасную деву, что разделит со мною ложе, и родит мне детей, и встанет рядом в поле и хлеву, у скамьи для гребцов и у планшира, под стрелой и копьем, у домашнего очага и в пламени горящего двора, и у погребального костра воина Ворона. О Морской Орел, приютивший меня среди недругов, мой попутчик и сотоварищ в морском странствии, скажи мне сразу, поможешь ли ты мне в моих поисках или отречешься от меня, подобно трусу?

И снова отпрянули девы при звуке его звонкого, громогласного голоса, и задрожали, и побледнели.

Но беспечно рассмеялся Морской Орел, нимало не рассердившись, и молвил:

– Отпрыск Ворона, речь твоя хороша и достойна мужа; только в этой земле она не к месту, и не ведаю я, что с тобою станется и для чего тебя к нам прислали. Что станешь ты делать? Кабы обратил ты эти слова к Убеленному Сединами, к Праотцу вчерашнего дня, он остался бы глух; а теперь, когда обращаешь ты их к Морскому Орлу, к счастливцу со Сверкающей Равнины, он внять им не может, ибо никакая земля, кроме этой, не приютит его. Здесь он силен и крепок, исполнен радости и любви, но в других краях станет он пустомелей-призраком, гонимым ночными ветрами. Потому что бы ты не затеял в пределах этой земли, я поддержу тебя и приду на помощь; но ни на дюйм с нее не стронусь, будь то в соленые морские волны или вверх по отрогам гор, что стеной ограждают этот благодатный край.

– Ты был мне попутчиком; я – друг тебе и люблю тебя искренне; но дружба и любовь живут лишь в пределах этой земли. Ибо призрак любить тебя не может и помочь тебе не в силах. А что до слов твоих касательно минувших дней и радостей буйного моря: правду сказал ты, хороши и отрадны были те дни; да только остались они в прошлом, ушли в небытие, как отроки, что сидели рядом с нами на банках, как девы, что брали нас за руки и уводили в свои покои. На смену им пришли иные дни, и иные друзья нас утешат. И что с того? Должно ли обижать живущих, чтобы порадовать мертвых, коим нет до нас дела? Должно ли проклинать праздник Йоль и лить мутную воду на Священный Очаг зимнего пира потому только, что лето некогда цвело красотой, и дни летят, и времена меняются? Так порадуемся же! Ибо жизнь продолжается.

С этими словами обернулся он к своей подруге и поцеловал ее в губы. Но Халльблит глядел печально и строго, и заговорил медленно и сурово:

– Так и есть, попутчик; говоришь ты, что дни летят, но для тебя они остановились, и наступит еще день, когда устанешь ты, и поймешь это, и затоскуешь об утрате давно позабытой. Но ни к чему мне продолжать разговор, потому что глух ты к моим словам и более их не услышишь. Засим ничего более не скажу я, кроме одного: благодарю тебя за помощь, какова бы она не оказалась; я приму ее, ибо день мне предстоит тяжкий, и похоже на то, что труды грядут немалые.

Девы же не поднимали глаз; по виду их судя, они предпочли бы отойти подальше и не слушать; но Морской Орел рассмеялся весьма благодушно и молвил:

– Сам ты себе все усложняешь, по обычаю гордого и надменного своего народа; что до меня, ничто отныне не в силах отяготить мои мысли: ни твое презрение, ни недобрые твои предчувствия. Оставайся моим другом, насколько сможешь, а я так предан тебе всем сердцем. Ну, а вы, девушки, куда нас поведете? Охотно полюбовался бы я на новые места.

Отвечала его подруга:

– Мы проводим вас к Королю, дабы еще более развеселились сердца ваши. А что до твоего друга Копьеносца, о Морской Воитель, пусть не крушится он и не печалится. Ведь кто знает, может, два желания, желание его сердца, и желание иного сердца, к нему обращенного, обернутся в итоге одним и тем же, так что останется он весьма доволен?

Говоря так, дева искоса поглядывала на Халльблита застенчиво и умильно, и подивился он ее словам, и в сердце юноши вновь пробудилась надежда, что вскорости окажется он лицом к лицу с Заложницей и что именно эту любовь посулили ему, любовь слаще, чем ласки незнакомок, и на сердце у него полегчало, и лицо его прояснилось.

Глава 12. Вновь прибывшие являются пред очи Короля Сверкающей Равнины.

И вот девы повели их вверх по течению ручья, и Халльблит шел бок о бок с Морским Орлом, а спутницы их к тому времени весьма развеселились, и бегали и резвились вокруг, шаловливые, словно юные козочки; они зашли в неглубокий ручей босиком, чтобы смыть с ног морскую соль, и, бродя по полям, нарвали цветов и сплели венки и гирлянды, коими украсили и себя, и Морского Орла; однако Халльблита девицы не трогали, ибо до сих пор побаивались его. Так шли они вперед и вперед, ручей же уводил их к холмам, и по-прежнему вокруг расстилались цветущие луга, свежее и прекраснее которых и вообразить нельзя. Вдалеке различали они людей, но долгое время никто им по пути не встретился, кроме юноши и девы, одетых крайне легко, как водится в разгар лета: влюбленные и счастливые, прогуливались они вдоль ручья и с изумлением воззрились на дюжего Морского Орла и на Халльблита с его сверкающим копьем. Черноволосая красавица приветствовала юную чету и что-то сказала негромко, и те радостно рассмеялись, и мужчина поискал в траве и цветах у берега, и добыл корзинку, и расставил изысканные яства на траве под ивой, и пригласил нежданных гостей разделить с ним трапезу этим ясным днем. Так что все уселись у искристого ручья, и поели-попили всласть, и повеселились на славу. А после вновь прибывшие и проводницы от души поблагодарили хозяев и отправились восвояси, и снова зашагали к нагорьям.