Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 2

— Да этот дурак Жильбер, черт бы его побрал!

— Жильбер? — с заметным раздражением переспросила Андреа.

— Да, он сказал, что вы серьезно хвораете.

— И вы поверили этому балбесу, этому лентяю, который только и знает, что делать или говорить гадости?

— Андреа, Андреа!

— Что такое?

— Вы опять побледнели.

— Да нет, просто этот Жильбер раздражает меня. Мало того, что я встречаю его на каждом шагу, так еще приходится слышать о нем.

— Полно вам, вы вот-вот опять лишитесь чувств.

— Да… О Боже! Но ведь…

Губы Андреа побелели, голос пресекся.

— Странно, — пробормотал Филипп.

Сделав над собой усилие, девушка заговорила снова:

— Нет-нет, это пустяки. Не обращайте внимания, это лишь небольшой приступ ипохондрии. Вот я уже на ногах. Хотите, пойдем прогуляемся, и через десять минут все пройдет.

— По-моему, вы переоцениваете свои силы, Андреа.

— О нет, ваше возвращение подняло бы меня даже со смертного одра. Давайте выйдем на воздух, Филипп!

— Сейчас, Андреа, сейчас, — мягко удерживая сестру, ответил Филипп. — Вы меня еще не вполне убедили; лучше присядьте-ка.

— Ладно.

Андреа села на софу и увлекла за собою Филиппа, которого держала за руку.

— Но почему, — продолжала она, — вы приехали так неожиданно, даже не известили заранее?

— А вы, милая Андреа, почему вы перестали мне писать?

— Да, это верно, но я не писала лишь несколько дней.

— Почти две недели, Андреа.

Девушка опустила голову.

— Бессердечная, — нежно упрекнул молодой человек.

— Нет, Филипп, просто больная. И верно, вы правы: вы перестали получать от меня письма, как раз когда я захворала, и с того дня все, что я люблю, стало вызывать во мне отвращение и утомлять.

— Впрочем, из всего, что вы мне наговорили, мне очень понравилось одно ваше выражение.

— Какое же?

— Вы сказали, что вас посетила удача. Тем лучше, значит, вас здесь любят, о вас думают, чего никак нельзя сказать обо мне.

— О вас?

— Да, меня все забыли, даже родная сестра.

— О, Филипп…

— Поверите ли, милая Андреа, со дня моего столь поспешного отъезда я так и не услышал ни слова про мифический полк, за которым меня отправили и который был обещан мне королем через посредство господина де Ришелье и моего отца.

— О, это меня не удивляет, — заметила Андреа.

— Не удивляет?

— Нисколько. Да будет вам известно, Филипп, что господин де Ришелье и отец все время как на иголках, они стали похожи на каких-то марионеток. Никак не могу понять, что с ними. Поутру отец летит к своему, как он называет, старому другу, потом отправляет его в Версаль, к королю, потом возвращается сюда и ждет или задает мне вопросы, которых я не понимаю. Так проходит день, не принося ничего нового. Тогда господин де Таверне приходит в бешенство: дескать, герцог вызвал его, а теперь предал. Кого предал герцог, я вас спрашиваю? Сама я ничего не знаю, да и, честно говоря, не слишком стремлюсь узнать. Господин де Таверне живет, словно грешник в чистилище, все время тщетно чего-то или кого-то ждет.

— А король, Андреа? Что же король?

— Король?

— Ну да, он ведь так расположен к нам.

Андреа боязливо оглянулась.

— В чем дело?

— Послушайте! Король — только тс-с! — по-моему, страшно капризен, Филипп. Сначала его величество, как вам известно, выказывал мне внимание, также, впрочем, как вам, отцу и всему нашему семейству. А потом вдруг все переменилось, и я никак не могу понять, почему. Короче, его величество больше на меня не смотрит, даже поворачивается спиной, а вчера, когда я упала в обморок в цветнике…

— Ага, значит, Жильбер прав: вы потеряли сознание, Андреа?

— И нужно же было этому негоднику Жильберу вам насплетничать — а может, и не только вам, но и всем вокруг! Какое ему дело, упала я в обморок или нет? Я знаю, милый Филипп, — добавила Андреа со смехом, — что лишаться чувств в королевском дворце неприлично, но ведь в конце концов я упала в обморок не для собственного удовольствия и не нарочно.

— Да кто же корит вас за это, сестрица?

— Как кто? Король. Именно в тот злополучный миг его величество вышел из Большого Трианона в сад. Я как последняя дура лежу на скамье в объятиях добрейшего господина де Жюсьё, который пришел мне на помощь, и тут король замечает меня. Знаете, Филипп, обморок вовсе не значит, что ты совершенно потеряла сознание и не видишь, не слышишь, что происходит вокруг. Ну вот, когда король увидел, что я лежу без чувств на скамье, он, насколько я заметила, нахмурился, бросил на меня гневный взгляд и процедил сквозь зубы несколько весьма нелюбезных слов, после чего удалился, крайне возмущенный тем, что я осмелилась плохо себя почувствовать у него в саду. Но, клянусь, милый Филипп, я не виновата.

— Бедняжка, — нежно сжимая руки девушки, проговорил Филипп, — конечно, не виновата. Но дальше, дальше.

— Это все, друг мой. А господин Жильбер мог бы обойтись без пересудов на мой счет.

— Ну вот, ты готова просто уничтожить этого юношу.

— А ты его защищаешь? Хорошенькое дело!

— Ради Бога, Андреа, не будь так сурова к этому мальчику. Ты вечно его обижаешь, помыкаешь им, я видел… О Боже, Андреа, да что опять с тобою?

На этот раз Андреа упала навзничь на диванные подушки, не в силах вымолвить ни слова; не помог и флакон. Филиппу пришлось дожидаться, когда обморок пройдет и кровообращение восстановится.

— Нет, сестрица, — тихо проговорил Филипп, — вы так страдаете, что можете напугать людей и посмелее меня, а я не так уж храбр, когда речь идет о вас. Говорите что угодно, но к такому недомоганию не следует относиться столь легко, как вы.

— Но Филипп, раз врач сказал…

— Врач никогда ни в чем меня не убедит, пока я сам с ним не поговорю. Где его можно найти?

— Он бывает в Трианоне каждый день.

— Но в котором часу? По утрам?

— И утром и вечером, когда дежурит.

— А сейчас он дежурит?

— Да, друг мой, и ровно в семь вечера, поскольку он любит точность, он поднимется на крыльцо, ведущее в покои ее высочества дофины.

— Хорошо, — немного успокоившись, сказал Филипп, — я подожду у вас.

142. ОПЛОШНОСТЬ

Филипп спокойно продолжал разговор, исподволь наблюдая за сестрой, которая со своей стороны старалась овладеть собой, чтобы не пугать брата новыми приступами слабости.

Филипп говорил о своих разочарованиях, о забывчивости короля, о непостоянстве герцога де Ришелье; когда же пробило семь, молодой человек резко встал и вышел, оставив Андреа в недоумении относительно его намерений.