Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 2

Девушка лежала так неподвижно, что ее можно было принять за мертвую, и лишь дыхание свидетельствовало о том, что она жива.

Услыхав от Жильбера о болезни сестры, Филипп во весь дух кинулся к флигелю и, когда подбежал к лестнице, совсем запыхался; здесь, однако, он немного опомнился и стал подниматься по ступеням; уже более спокойно, а оказавшись у дверей спальни, легко и бесшумно, словно сильф, перешагнул порог.

Как любящий и заботливый брат, он хотел самолично удостовериться в симптомах болезни, так как понимал, что нежная и добрая Андреа, завидев или услышав его, сразу возьмет себя в руки, чтобы не огорчить Филиппа.

Поэтому он тихонько, чтобы не заметила Андреа, открыл застекленную дверь и уже находился посреди спальни, когда сестра обратила на него внимание.

Словом, Филипп, успел увидеть ее бледность, недвижность, слабость, а ее странный блуждающий взгляд, устремленный в пустоту, еще сильней встревожил его, натолкнув на мысль, что в болезни сестры главную роль играют душевные терзания.

Сердце Филиппа сжалось, и он не сдержал испуганного движения.

Андреа подняла глаза, громко вскрикнула и вскочила, словно восстав из мертвых; задыхаясь, она бросилась к брату и повисла у него на шее.

— Это вы, Филипп, это вы! — воскликнула она, и силы оставили ее, прежде чем она успела вымолвить еще хоть слово.

Да и что еще могла она сказать, если думала только о брате?

— Я! Я! — отвечал Филипп, заключая Андреа в объятия и чувствуя, как она слабеет у него в руках. — Я вернулся, а ты больна. Что с тобою, сестра?

Андреа рассмеялась, но столь нервным смехом, что он еще сильней встревожил Филиппа, вместо того чтобы успокоить, как рассчитывала сестра.

— Вы спрашиваете, что со мною? Разве я выгляжу больной?

— Да, Андреа, вы так бледны и вся дрожите.

— Но откуда вы это взяли, братец? Я вовсе не чувствую себя нездоровой. Боже мой, да кто наговорил вам, что я больна? Кто имел глупость вас встревожить? Право же, я не понимаю вас. Чувствую я себя прекрасно, если не считать нескольких легких обмороков, от которых теперь не осталось и следа.

— Вы так бледны, Андреа…

— А разве обычно я очень румяна?

— Нет, но обычно вы оживлены, а сегодня…

— Пустяки.

— Но послушайте, ваши руки только что были горячи, а сейчас они холодны как лед.

— Но в этом нет ничего удивительного, Филипп; когда я вас увидела…

— Ну-ну?

— Меня охватила такая радость, что кровь прихлынула к сердцу — вот и все.

— Но вы же едва стоите, Андреа, вы держитесь за меня.

— Нет, просто я вас обнимаю. Неужели мне нельзя обнять вас, Филипп?

— Ах, милая моя Андреа!

И он прижал девушку к сердцу.

В тот же миг Андреа почувствовала, что силы опять ее покидают; напрасно попыталась она ухватиться за воротник брата: ее одеревеневшая, безжизненная рука соскользнула, и девушка опустилась на софу; она стала белее муслиновых занавесок, на фоне которых вырисовывалось ее прелестное лицо.

— Вот видите, вы меня обманываете! — вскричал Филипп. — Ах, милая сестра, вы страдаете, вам плохо.

— Флакон, флакон! — прошептала Андреа, изображая на лице улыбку, стереть которую не могла бы даже смерть.

Затуманенными глазами, дрожащей рукой она указала Филиппу на флакон, стоявший на комоде у окна.

Не отрывая взгляда от сестры, Филипп бросился к комоду.

Распахнув окно, он вернулся и поднес флакон с нюхательной солью к носу Андреа.

— Ну вот, ну вот, — жадно дыша и постепенно приходя в себя, лепетала Андреа. — Видите, я уже ожила. А вы все, наверно, думаете, что я серьезно больна?

Но Филипп не собирался отвечать: он смотрел на сестру.

Избавившись от дурноты, Андреа села и влажными ладонями сжала дрожащую руку Филиппа; взгляд ее прояснился, кровь прилила к щекам, и Филиппу показалось, что она прекрасна как никогда.

— О, Господи, — проговорила она, — вы же видите, Филипп, все прошло. Держу пари, что, не появись вы так неожиданно — вы сделали это из лучших побуждений, разумеется, — спазмы не возобновились бы и я чувствовала бы себя хорошо. Поймите, Филипп, передо мною, которая вас так любит, вдруг возникаете вы — главная опора и смысл всей моей жизни! Да будь я даже совершенно здорова, я и то упала бы в обморок.

— Все, что вы говорите, очень мило, Андреа, но все же скажите, чему вы приписываете свою болезнь?

— Откуда же мне знать, друг мой? Быть может, приходу весны, появлению цветов; вам ведь известно, как я нервна: вчера, к примеру, я задыхалась от запаха персидской сирени, что растет в саду. Эти сказочные гроздья, колышущиеся под дуновениями легкого ветерка, испускают такой пьянящий аромат… И вот вчера… О Боже, Филипп, я не хочу даже вспоминать об этом, мне снова может сделаться дурно.

— Да, вы правы, наверное, все дело именно в этом, цветы могут быть очень опасны. Помните, как в детстве, в Таверне, я вздумал окружить свою кровать срезанной в саду сиренью? Мы нашли, что получилось очень красиво и похоже на алтарь, а на следующее утро я, как вы помните, не проснулся. Все вокруг решили, что я умер, — все кроме вас; вы не желали поверить, что я мог вот так покинуть вас, не простившись с вами, и именно вы, Андреа — а вам тогда не было и шести — именно вы разбудили меня своими слезами и поцелуями.

— Тогда еще помог свежий воздух, Филипп — это как раз то, что нужно в таких случаях. А сейчас у меня все время такое ощущение, будто мне его не хватает.

— Ах, сестрица, скоро вы об этом даже не вспомните и прикажете принести себе в комнату цветов.

— Нет, Филипп, уже две недели здесь нет никаких цветов, даже крошечной маргаритки. Странное дело, я так любила цветы, но теперь они внушают мне отвращение. Впрочем, довольно о них. Итак, у меня была мигрень, мадемуазель де Таверне мучилась мигренью, милый Филипп, и до чего же она удачлива, ваша мадемуазель де Таверне! Эта мигрень и вызванный ею обморок возбудили интерес к ее персоне при дворе и в городе.

— Каким же образом?

— Ее высочество дофина соизволила меня навестить. О, она такая чудная, такая нежная покровительница, она меня холит и лелеет и даже привела с собой своего врача. Когда же этот весьма серьезный господин, славящийся безошибочностью диагнозов, пощупал мой пульс, посмотрел мои глаза и язык, знаете, какая удача ждала меня?

— Нет.

— А вот какая: оказалось, что я совершенно ничем не больна, и доктор Луи не прописал мне никакой микстуры, никаких пилюль — это он-то, о котором рассказывают, что он каждый раз отрезает просто ужас сколько рук и ног. Теперь вам должно быть понятно, Филипп, что я чувствую себя прекрасно. Но скажите, кто вас так напугал?