Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

принимать, но настаиваю на том, что эта предшествующая представлению эмоция не провоцирует Волю, а сама Воля порождает ее, чтобы с ее помощью спровоцировать психическое представление. За любые ценности, возникающие в нашей психике, ответственность несет только Воля. Потребность пребывает вне ценностной сферы.

Лишь во вторую очередь оценочная деятельность Воли направляется на то, чтобы соотнести внутреннюю реальность с внешней. Если конкретная внутренняя психическая реальность Волей не сформирована, внешняя реальность ее не интересует. Чтобы нечто заметить в окружающей среде, я должен быть, по крайней мере, бессознательно мотивирован к этому восприятию.

Эмоции, говорит Симонов, это «валюта мозга»39. Я перевожу: «валюта Воли». Но очень часто Потребность и Воля обходятся, так сказать, бартером или взаимозачетом. В валютные взаимоотношения они вступают только тогда, когда возникают разногласия между ними или между Волей и внешней реальностью и надо по данному вопросу получить психический консалтинг, «булэ»-совет, по терминологии стоиков. Тогда-то и возникают эмоции, в зависимости от настоятельности и сложности проблемы действующие на бессознательном, предсознательном или сознательном уровнях.

Как мы помним, первый принцип классификации эмоций делит их на два основных вида: положительные и отрицательные. «Первые, – замечает Симонов, – возникают в ситуации избытка прагматической информации по сравнению с ранее существовавшим прогнозом (при «мгновенном срезе») или в ситуации возрастания вероятности достижения цели (если генез эмоции рассматривается в его динамике). Вторые – представляют реакцию на дефицит информации или на падение вероятности цели»40. На основании этого я берусь предположить, что положительные эмоции феноменально свидетельствуют о трансцендентальном преимуществе Воли, а отрицательные – о дефицитной действительности Потребности, заявившей о себе и не получившей пока удовлетворения. Взыскующая удовольствия Воля часто порождает такой психический феномен, когда «субъект намеренно создает дефицит прагматической информации, низкую вероятность достижения цели, чтобы в финале получить максимальный прирост вероятности…»41.

III. «Корзина с едой»

§ 154

Из чего состоит наше тело, мы довольно неплохо себе представляем. Но каково содержание нашей «души» – психики?

Тут неясность царит даже в психологии. Даже сознание психологи не могут определить симфонично друг с другом.

Пользуясь многоразличными дарами феаков, я предлагаю следующим образом представить наше феноменально-психическое:

Его часто называли «доской» («tabula»). Я не возражаю против этой метафоры, но считаю необходимым уточнить: эта «доска» пребывает в сложнейшем диалектическом взаимодействии с «доской» нашего тела, в том числе с его генетическим содержанием.

Уже поэтому ее нельзя считать «чистой» («tabula rasa»). Даже у младенца она не «rasa».

Она моя живая «доска», и некоторые письмена на ней будут начертаны огненными буквами, а некоторые – стерты вовсе.

Три писца пишут на ней, а не один, как у Юнга (бессознательное) и у Симонова (внешняя среда). Двое из этих писцов трансцендентальны (Потребность и Воля), а третий (внешний мир) доступен нам лишь своей феноменальной поверхностью.

Потребностные письмена, пожалуй, самые неразборчивые. Они становятся весьма разборчивыми, когда руку к ним прикладывает наша Воля. Но при этом Воля так или иначе искажает первоначальную тайнопись, выправляет, редактирует, вписывает и вычеркивает, выделяет и ретуширует. Воля следует прежде всего своему собственному решению, но вынуждена ежесекундно сообразовываться с витальным, социальным и идеальным внешним для нее миром.

Содержательно вся наша психика информационна. Но это – третичная информационность по сравнению со вторичной трансцендентальной информационностью Потребности и Воли и первичной информационностью второго атрибута антропоноумена, который мы по-гречески назвали «просопон» (§ 144). В юнговом «персонифицированном аффекте» я готов усматривать именно эту связь ноуменальной и феноменальной персоничности, информационности, хотя Юнг, похоже, имел в виду нечто другое. Сами по себе потребности не-пси-хичны, но в психике они порождают потребностные представления, которым начинают противостоять или с которыми соглашаются представления Воли.

Эти «представления» или «мысли» (разные феаки их по-разному именуют) я предпочитаю называть «психемами». В феноменальной своей реальности психемы инертны. В каком-то смысле их можно назвать вслед за Гегелем «сном духа»42. Но стоит их эмоционально зарядить, стоит до них коснуться Потребности или Воле, как они из инертных и латентных содержаний превращаются в психические процессы; психемы становятся эйдосами. Психемы – это некие психические информативные отпечатки. Эйдосы – информационные процессы.

Эйдосы, носящие преимущественно бессознательный характер, я предлагаю называть «эйдолонами»; для нашего познания они в каком-то смысле действительно «призраки» и «привидения». Преимущественно предсознательные эйдосы я буду называть «эйконами», образами43. Сознательные эйдосы пусть будут для нас «гномонами»44.

Но эта процессуальная классификация имеет двойную условность. Во-первых, речь идет не о различных психических явлениях, а о различной степени интенсивности одного и того же психического процесса. «Любая мысль, – подчеркивал Адлер, – ведет себя таким образом – начиная с возникновения в глубинах бессознательного и до времени пребывания в сознании»45. То есть бессознательный эйдолон уже содержит в себе предсознательный эйкон и сознательный гномон. Гусеница превращается в куколку, чтобы затем стать бабочкой. Но эйдос-«бабочка» запросто может проделать обратный путь, – окуклиться или огусениться; и эдакие психические трансформации с одной и той же «мыслью» (представлением, эйдосом) происходят сотни, иногда тысячи раз.

Во-вторых, эйдолон проявляется наиболее ярко не тогда, когда он пребывает в бессознательном, а когда из бессознательного состояния переходит в предсознательное. Соответственно на границе между предсознательным и сознательным окончательно проявляется эйдос-эйкон, а эйдос-гномон связует все три сознательных слоя46.

§ 155

Прежде чем мы перейдем к рассмотрению психических структур, предлагаю уточнить метафору взаимодействия. Всадник – конь, слуга – господин, полководец – армия – все эти феакийские метафоры меня не устраивают. Они представляют лишь частные случаи психической жизни.

Предлагаю смотреть иначе. Воля играет роль правителя. Она и только она принимает все решения.

Сознание – скорее, руководитель администрации, министр или мудрый визирь. Хотя ему кажется иногда, что он всем управляет, на самом деле сознание только готовит решения, которые принимает или не принимает Воля. Вернее, лишь в некоторых случаях сознанию поручается подготовить решения, но чаще ему приходится лишь объяснять и истолковывать то, что без консультации с ним решила Воля. Помните, у Юнга: «Внезапное вмешательство воли – словно государственный переворот; и его предчувствует наш рассудок, который заранее оправдывает его с помощью точного рассуждения»47? Еще чаще сознание лишается даже пресс-секретарской функции: Воля реализует мгновенные решения через своих полномочных представителей в бессознательном.

Психические движения, которые мы относим к бессознательному, – это как бы подданные Воли, вернее, их запросы, заявки, челобитные, ходатайства, требования, жалобы, угрозы и т. п. Подавляющее их большинство тут же, в бессознательном, и решается. Но некоторые для бессознательных представителей Воли оказываются слишком крепкими орешками, и они отправляются в более высокие эшелоны психической власти, на рассмотрение сознания и его предсознательных сотрудников.

Вы