Михаил Шевердин - Перешагни бездну

                                                Среди  рабов  будь    рабом,  среди   ослов — ослом.

                                                                      Саади

В день, когда мистер Эбенезер и мисс Гвеидолен-экономка возвратились из Женевы в Пешавер в свое бунгало, их ждал сюрприз. Дворецкий сикх, обычно аккуратный, величественный, подтянутый, выглядел встрепанным, растерянным. Прикладывая ладонь к съехавшему на самые брови тюрбану, к глазам, к серд­цу, к бороде, к желудку, он бормотал:

—  Господин  гневается,  господин кричит, господин угрожает. Он чуть не плакал, этот всегда невозмутимый, преисполнен­ный достоинства слуга.

—   Господин меня дернул за бороду!

Священна и неприкосновенна борода сикха. Нет большего оскорбления, чем коснуться бороды сикха!

В белоснежной гостиной мисс Гвендолен-экономки первое, что обращало на себя внимание — это брошенные на письменном столике в беспорядке винчестер, подсумки, маузер в деревянной кобуре.

—  Он... он... прискакал верхом, — заикался дворецкий. — Он назвал меня, —да отсохнет у него язык! — именем самого погано­го, грязного животного. Он дернул меня за бороду. Я убью его!

—  Убивать никого не надо,— пыталась успокоить сикха мисс Гвендолен.— Где он?

—  Спит в столовой на софе.

Полный беспорядок внес в бунгало Пир Карам-шах, что он делал всюду, где бы ни появлялся.

Навести порядок в Белой гостиной и в столовой не стоило большого труда.

Труднее было сикху дворецкому собраться с мыслями. Он при­надлежал к многомиллионной суровой секте сикхов-сейхов, что свято соблюдают обет «хейль гуру» и носят пять «к»: «катг» — одеяние сикхов, «каро» — железный перстень, «кандо» — стальной нож, «канга» — гребень и «кес» — никогда не подстригаемые длинные волосы и бороду.

Надо сказать, что и Пир Карам-шах искусно обматывал голо­ву великолепной сикхской чалмой и любил ошеломлять дворецко­го тонким знанием сокровеннейших тайн сейхов: «Мудрейший глава общины обоюдоострым кинжалом размешал сахар в воде и пятикратно окропил ею мне голову, прояснив мне мысли, — не то посмеивался вождь вождей иронически, не то рассказывал на полном серьезе. — И я отпил пять раз из горсти мудрейшего слад­кой воды и дал страшную клятву в верности общине!»

В лице дворецкого Пир Карам-шах имел преданнейшего раба. Но сегодня, грубо ворвавшись в бунгало, вождь вождей оскорбил в нем высокие чувства сейха. Делать этого не следовало. Сикхи очень мстительны...

Оказывается, Пир Карам-шах прискакал в виллу еще на вос­ходе солнца, вооружённый до зубов, вырядившись бадахшанским царьком, да так, что его и узнать было невозможно. Сопровож­давшие его, по обыкновению, гурки разбудили шумом и гамом все бунгало.

Попытки дворецкого объяснить, что хозяева отсутствуют, вы­звали у Пир Карам-шаха спесивое замечание: «Что мне твои хо­зяева!»

Он наполнил комнаты бунгало бряцанием оружия, запахами конюшни, козлиных загонов у дымных очагов, грубой степняцкой бранью. Пир Карам-шах на коне перевоплощался в кочевника на­столько, что забывал о какой-то там европейской вежливости.

Его разбудили. Отшвырнув покрывавший его ярчайшего рисунка бадахшанский халат из плиса — «сультанзиль», он сонно поднял­ся и тут же развалился в кресле, покрытом кружевным, связан­ным ручками мисс Гвендолен чехлом. Колесики шпор его белых, из кожи горного кийка сапог заскрежетали по полированной нож­ке. Пир Карам-шах выкрикнул в более чем одеревеневшее лицо мистера Эбенезера:

—  Велик аллах и пророк его Мухаммед! Справедливость и разум  восторжествовали в башках наших  крыс — лейбористских министров. Война! Понятно!

По обыкновению он бредил войной.

—  Война?.. Предположим, — протянула тихо мисс Гвендолен.— Но в чём дело?    И почему этот костюм... мастуджскин, что ли? Эта грубая суконная чалма... Шутовская бахрома, стекляшки-бусы? Хвост из фазаньих перьев. Какой маскарад! И даже медные серьги... подвески. Вы проткнули себе уши? А этот синий халат райской птички? Откуда он у вас?

—  Наш друг рядится под горца-мастуджца, — процедил,  не скрывая раздражения, мистер Эбенезер. Не столько шумные, тор­жествующие вопли Пир Карам-шаха о войне расстроили хозяина бунгало — он не любил и просто боялся всяких событий, — сколь­ко царапина, оставленная шпорой вождя вождей на красном де­реве кресла.

—  Ни черта вы не понимаете, Гипп! У дикарей всех встречают по одеянию. Вот такие-то перышки, вот этакая    бахромка на са­пожках, вот такие полфунтовые медные серьги и давно не стри­женные волосы и делают меня в глазах всяких мастуджцев-бадахшанцев «своим в доску». Да, да! Ликуйте, радуйтесь! Теперь мы ударим Россию Бадахшаном прямо в подреберье! Через Тибет, Китайский  Туркестан зайдем комиссарам во фланг с Востока. Всей Центральной Азией навалимся    на большевиков! Хватит! Довольно вашей слюнтяйской, дамской дипломатии, сэр! Теперь мы заговорим языком пулеметов... та-та-та...

Он с грохотом соскочил с кресла и чуть не сшиб с ног мисс Гвендолен-эконом-ку, тоже с сожалением смотревшую на роковую царапину.

—  Простите,  мисс, но у нас разговор не для девичьих ушей.

Говорил он совсем уж не любезно, но мисс Гвендолен не сочла нужным понять намек. Она подставила, не без изящества, к само­му лицу Пир Карам-шаха свою мраморно бледную узкую кисть руки, укоризненно сказав:

—  Вы орангутанг, сэр! Общение с горными дамами-грязнуха­ми вышибло из вас джентльмена. Сядьте!

Несколько растерявшийся вождь вождей поцеловал руку мисс и бухнулся снова в кресло.

—  Приношу извинения, но мне некогда.

—  Не знаю, почему вы нарушили указание и явились в Пешавер,— промурлыкала  кошечкой мисс Гвендолен, осторожно  кос­нувшись мизинцем уголка глаза. — Простите, у меня мигрень, но сейчас я не о мигрени, а о вашем приезде. В Лондоне это вызовет неудовольствие, сэр. Вы афишируете свои связи с бунгало, сэр! И вы отлично знаете это, сэр.

—  Должен я, наконец, сам знать, что происходит?  И что за­теял Живой Бог? Мне донесли, что какая-то чертова невеста Живого Бога приехала или приезжает    в Бадахшан в княжество Мастудж. Её там ждут. Чего вы скажете?

—  Простите, сэр, и из-за этого вы прискакали в Пешавер? Разве испортился прямой телеграфный провод из Дира?

Вождь вождей ничего не ответил. Мисс Гвендолен-экономка выговаривала тоном классной дамы:

—  Рано или поздно нам не избежать открытой войны с госпо­дами большевиками. Но всему свое время. Вы делатель королей. А чем плох Живой Бог? Разве из него не получился бы царек Бадахшана?  Богат.  Авторитетен.  Миллионы  поклонников,  раболеп­ных, безропотных.    И ведь Ага Хан не прочь воссесть на трон — разожглось в старике честолюбие. Еще немного — и его капиталы  пошли бы в наше дело.