Михаил Шевердин - Перешагни бездну

—  Довольно! Мне некогда!

—  Что предосудительного в.фантазии сегодня одеться  факи­ром, а завтра    лордом?    Что противозаконного, если коммерсант Молиар захотел представлять экзотический  Восток,  а завтра  ре­шил показаться перед всеми «как денди лондонский одет». Что из того, если умный эксплуатирует человеческую глупость: с картеж­ником перекидывается в картишки, с китайцем играет в маджонг, с коллекционером собирает раритеты, с любителем роз толкует о розах. Да и вы сами не откажете мне в остроумии, в умении рассказать анекдот, показать изящный фокус... Смотрите!  Р-раз!

И он вытащил из носа ошеломленного Эбенезера носовой пла­точек, за ним дру-гой, третий.

—  Прекратите глупые шутки!

—  А мне показалось, что вы шутник. Боже правый. И разве неприятно вам, например, встретить за столом гурмана, отлично разбирающегося в пикантных соусах и тонких винах? Понимаю­щего в музыке! Могущего порекомендовать таинственные лекарст­ва! Могущего познакомить с изящнейшими швейцарками! Кстати, а пробовали ли вы вот такие сигареты?

Почти машинально мистер Эбенезер взял из массивного золо­того портсигара, протянутого Молиаром, сигарету.

—  Пари, что ничего более божественного вы не курили, — да­вая прикурить, усмехнулся Молиар. — Даже в Аламуте у Старца Горы  его  верные  мюриды-ассасины   не наслаждались  подобным табачком. Какие грезы! Какие видения! О, — вскочил он в покло­не при виде вошедшей Гвендолен, — простите невежливость!  Я совсем забыл, — и он мгновенно принялся разворачивать неизвест­но откуда появившийся у него в руках сверточек.

Как ни была раздражена   мисс, она не могла   не воскликнуть:

—  Какая прелесть!

Перед самым лицом её трепетала и зыбкой радугой перелива­лась прозрачная бенаресская кисея.

—  Это вам, бесподобнейшая и прекраснейшая мисс!

И, как ни странно, дары-безделки растопили лёд. Непреклон­ные, жесткие воспитатели, принявшие только вчера категориче­ское решение не впускать к себе этого странного, подозрительного проходимца, не только очень мило приняли его и завтракали с ним, но и допустили, чтобы он встретился вновь с Моникой и бе­седовал с ней, правда, очень недолго.

Но Молиар не счел возможным злоупотреблять гостеприимст­вом мисс Гвендолен и мистера Эбенезера. Отвешивая изящные поклоны, он исчез, оставив запах спирта, гашиша, и восточных благовоний.

—  Что с вами? — вдруг спросила  мисс  Гвендолен,  поднимая глаза от кисеи, которую она примеряла к своим плечам у трюмо.

Мистер Эбенезер полулежал в кресле, глаза его медленно и пьяно бродили в пространстве. Язык ворочался во рту с трудом:

—  Си-га-ре-ттт-а! Ошеломительный букет. Ну и проныра этот тип!

—  Он очень опасен! Мне сообщили, что пороги здешних самых солидных банков отирает некий визирь госпожи бухарской эмирши Бош-хатын. Наш господин йог — уж не этот ли самый визирь. Да встряхнитесь, не спите! Примите меры: пусть сегодня же раз­узнают все про этого господина.

Не понадобилось и двух суток, чтобы получить из Лондона досье.

—  Он такой же йог, как я сиамский король, — докладывал мистер Эбенезер мисс Гвендолен. — По-видимому, русский. Долго жил в Бухарском эмирате. По-видимому, горный инженер. Воз­главлял геологоразведочные экспедиции. Если это не ошибка, им интересовался покойный Керзон, даже, по-видимому, знал его лично. Какие-то проекты концессии на золотые прииски и нефть. Вот откуда у этого    дервиша-факира-йога-циркового фокусника интерес к бухарской принцессе.

—  Слишком много «по-видимому», но достаточно для того, чтобы сказать вам — вы шляпа, Эбенезер.

—  Меры приняты. Больше он не переступит порога.

Но меры, видимо, запоздали.

Моника ушла. Вернее сказать, она не вернулась в «Сплэндид» с верховой прогулки.

Особенно нравились Монике из всех женевских развлечений прогулки верхом на лошади. Со всем увлечением молодости она пристрастилась к этому излюбленному времяпрепровождению мест­ной английской колонии. Девушка любила лошадей с детства... Узбекский кишлак — это кони: кони в арбе, кони под седлом, ко­ни в копкари. И хоть девочек в Чуян-тепа не поощряли ездить на лошадях, но Моника чувствовала себя в седле уверенно и сме­ло. А Аюб Тилла приводил порой во двор великолепных карабаиров, неведомо откуда взявшихся и неведомо кому принадлежав­ших. Позже, в Пешавере, Моника показывала чудеса верхового искусства, обгоняя в скачке не только изнеженную мисс Гвен­долен, но и таких великолепных наездников, как Пир Карам-шах или доктор Бадма. Она особенно любила скакать во весь карьер, чем приводила в изнеможение своих спутников по прогулке.

В окрестностях Женевы аллюр карьер у дам-амазонок не в моде, но именно однажды на довольно извилистой горной дороге Моника пустила своего английского скакуна карьером и скрылась вскоре из глаз мистера Эбенезера и мисс Гвендолен. И... не вер­нулась.

Головоломных троп, дорожек и пропастей в Альпах много.

Поиски её высочества принцессы велись долго, настойчиво, но никаких следов ни Моники, ни её английского скакуна так и не обнаружилось. Странную историю сохранили в тайне от прес­сы. В газетах не появилось ни строчки.

Намечавшееся в одной из авторитетных подкомиссий публич­ное выступление принцессы Алимхан с декларацией о защите су­веренитета и независимости Бухарского ханства пришлось отло­жить на неопределенный срок.

Строились самые невероятные догадки. Наиболее реальные пути вели к барону Ротшильду и его «шайке». Барон Робер отма­хивался и заверял: «Почёл бы за честь, если бы столь прелестное существо переступило порог моего жилища. За такой деликатес я отдал бы все, но, увы, я тут ни при чем!»

Сразу же отпали подозрения и в отношении туркестанского националистического общества и «Комитета спасения России». Каждый их шаг был на учете «Интеллидженс сервис».

Действительно, к исчезновению принцессы Алимхан они отно­шения не имели.

Швейцарская полиция могла сообщить — мисс, Моника нака­нуне роковой прогулки разговаривала в вестибюле отеля «Сплэндид» с уже известным полиции факиром-йогом.

Ни в Женеве, ни где-либо в Швейцарии после того дня его не видели.

ОТРЕБЬЕ

СПЕСЬ

                                                Со злым  будь злым, с добрым  будь доб­рым.

                                                Среди  рабов  будь    рабом,  среди   ослов — ослом.

                                                                      Саади