Штандарт - Лернет-Холения Александр

— После обеда я освобождаю вас от службы, вы сможете выспаться.

— О, спасибо большое!

— Главное, — заключил он, — что вы попали под мое крыло.

Затем он добавил еще одну фразу, смысл которой был в том, что мы «со всем справимся».

Тем временем вперед выступили офицеры других взводов. Это были обер-лейтенант фон Аншютц и лейтенант барон Кох. Аншютцу было около двадцати восьми или тридцати. Он был спокойным, симпатичным человеком из хорошей семьи с достатком: его жена, — они были женаты два или три года, — владела имением в Богемии, где разводили сахарную свеклу и был даже свой перерабатывающий завод. Боттенлаубен тоже был женат. Но о его жене мы узнали только, что она живет где-то в центральной Германии в лесном поместье и много гуляет. Аншютц однажды показал мне фотографию своего маленького ребенка. Дитя было очаровательное. Кох был из семьи государственных чиновников, не намного старше меня, говорили, что он прекрасно ладит с местными девушками.

Мы познакомились друг с другом, но поначалу наш разговор был коротким, так как эскадрон только что подошел к своим домам и был отдан приказ располагаться.

— Найдите себе квартиру, юнкер, — сказал Боттенлаубен, слезая с лошади. — Увидимся снова в половине первого.

Он помахал мне рукой и ушел.

С помощью Антона и конюха я приискал комнату на ферме, которая мне понравилась, да и конюшня рядом была отличная. Антон распаковал и разложил мои вещи. Он выглядел совершенно измученным. Ему было тяжело, он слез с лошади, тихонько застонав, но теперь он меня не ругал, как обычно, не винил во всем, а просто устал. Я велел ему поскорее поесть и лечь спать, сам немного привел себя в порядок, помылся и около половины одиннадцатого отправился в офицерскую столовую нашего эскадрона. Столовая, конечно, тоже помещалась в крестьянском доме. Боттенлаубен был уже там и встретил меня словами:

— Полковник вызывал меня к себе и хотел знать, почему вас на самом деле прислали сюда, юнкер. Мне пришлось рассказать ему всю историю. Он очень смеялся, хотя в остальном он довольно сварлив. Милый, но в целом довольно угрюмый человек! Думаю, у него больной желудок.

— Вот как? — сказал я. — Мне жаль. Я хотел бы спросить вас, граф Боттенлаубен, кое о чем в связи со вчерашней историей.

— Слушаю, юнкер.

— Разрешите мне съездить в Белград сегодня вечером. Лучше, если я скажу вам прямо, а не уйду тайно. Еще хочу попросить у вас пропуск на мосты через Дунай. Потому что мне абсолютно необходимо снова поговорить с фройляйн Ланг.

— Слушайте, юнкер! — воскликнул Боттенлаубен. — Вы не должны этого делать!

— Должен, граф Боттенлаубен! Ходят слухи, что мы скоро отправимся отсюда.

— Слухи?

— Да. Так что если я выеду вечером, то вернусь завтра утром, ведь мы, без сомнения, не выступим раньше завтрашнего дня. Я сменю лошадей и смогу вернуться сюда вовремя. Из-за меня у вас точно не будет проблем, граф Боттенлаубен.

— Они будут у вас, юнкер, потому что Ланг, если вы явитесь среди ночи, выгонит вас. Подумайте об этом!

— Нет, не выгонит. Граф, я знаю, что она будет ждать меня.

— Ланг?

— Ланг.

— У вас была возможность поговорить с ней?

— Да.

— Да? Когда же, молодой человек?

— Перед отъездом из Белграда.

— Эт-то мне нравится! — воскликнул он. — Как же вам удалось? Где вы с ней разговаривали?

— В Конаке. Она была так любезна, что приняла меня.

Мгновение он смотрел на меня, а затем сказал:

— Вот как? Она была так любезна?

— Да.

— Ну, тогда, — выдохнул он, — тогда вы, конечно, должны ехать, юнкер. Юную леди, особенно если она такая любезная, нельзя заставлять ждать.

— Вы очень добры, — сказал я. — В самом деле, очень добры! И вы никому не скажете?

— Нет, конечно же, нет. Но мне жаль, что вас не будет здесь вечером. Я хотел немножко отпраздновать ваше прибытие…

— Ox, — сказал я, — мы можем сделать это в другой раз, если вы не против.

— Вам, конечно, неважно, скучно нам здесь или нет, у вас лучшие планы. Но езжайте, ради Бога!

— Очень любезно с вашей стороны, граф.

— Конечно, очень любезно! По крайней мере, не угробьте лошадей, туда и обратно путь неблизкий.

— Да. Я позабочусь о них, о лошадях.

— И горе вам, если не вернетесь завтра утром!

— Я вернусь!

— Что за дела с этим юнкером! — воскликнул он. — Все ему удается! Видит девушку из хорошей семьи, заводит с ней знакомство и встречается с ней следующей ночью! Поразительно! Вот это эскадрон! Кох тоже мутит шашни со всеми барышнями здесь, в городке, а теперь и вы со своими любовными историями. Слава Богу, хоть Аншютц думает только о своей жене. Единственный, кто здесь безупречен, так это я. Потому что я думаю о жене только в самых экстренных случаях.

Казалось, он от души забавляется всем происходящим. Откровенно говоря, я ожидал чего-то подобного, иначе бы не признался ему, что уезжаю, а уехал бы тайно. Но Боттенлаубен был таким человеком, который мог позволить себе отпустить меня. Кроме того, думаю, он не слишком серьезно относился к этому австрийскому полку.

Кажется, он хотел добавить что-то еще, но не стал. Потому что вошли Кох и Аншютц.

5

За столом разговор шел совсем о других вещах, я рассказывал, кто я и откуда, и так далее. Обслуживали нас слуга Боттенлаубена и ординарцы. Слуга Боттенлаубена по имени Йохен, которого он привез с собой, был тюрингцем, гусаром из прежнего полка Боттенлаубена, а сам граф оказался вовсе не из Саксонии, а из Гессена. Йохен служил так скованно, стучал приборами, шпорами на сапогах и постоянно делал лишние угловатые движения. Я сказал, что мой слуга может помочь при сервировке, но сейчас спит, поскольку он уже пожилой человек. Он обслуживает медленнее, но это внесло бы определенное разнообразие в вечернюю трапезу. Я пообещал себе удовольствие от встречи Антона с этим гусаром.

Пока ординарцы не ушли, разговор вращался вокруг разных неважных тем, но после Аншютц какое-то время смотрел им вслед, а затем сказал:

— Вы знаете, господа, что мы попали в неловкое положение из-за той гусарской дивизии?

— Нет, — сказал Боттенлаубен. — Из-за какой гусарской дивизии?

— Из-за той, что в Эрменьеше.

— А что с ней?

— Ничего особенного. Это значит: если бы мы знали, что произойдет, то могли бы этого избежать.

— Чего именно?

— Сейчас уже известно, — сказал Аншютц, — что мы скоро уйдем отсюда, не так ли?

— Да, по слухам, мы действительно скоро уйдем. Но если мы отступим отсюда, то понятно, куда мы отправимся.

— Ну и куда?

— За Дунай. Балканский фронт практически уничтожен, и войска, которые перебросят через Дунай, должны будут создать новый фронт. Сейчас уже переводят несколько корпусов.

— Хорошо. И?

— Эти корпуса состоят из полков, набранных во всех частях империи, включая Венгрию. Вы знаете, что уже есть венгерское правительство?

— Нет. То есть да. В конце концов, отчего бы ему не быть! Почему вы спрашиваете?

— Я имею в виду сепаратистское венгерское правительство, а не часть австро-венгерского.

— Хорошо. Ну, и что это правительство?

— Вчера — но новость просочилась только сегодня — командование армии в Белграде отдало приказ гусарской дивизии в Эрменьеше выступить и переправиться через Дунай в Сербию.

— Ну и что?

— Гусары не пошли.

— Нет?

— Нет.

— Почему же?

— Они заявили, что они венгры, что венгерские войска больше не покинут страну, а останутся защищать земли священной венгерской короны.

Воцарилась тишина, но я не думаю, что Боттенлаубену было понятно значение этого известия. Кох, да и я, вероятно, тоже не полностью осознавали последствия того, что Аншютц сформулировал столь дипломатично. Мы смотрели друг на друга, и наконец Боттенлаубен спросил:

— Юнкер, вы знали что-нибудь о приказе командования армии?

— Я? Нет, — ответил я.

— Но вчера вы были в Белграде. Вы были на службе.