Штандарт - Лернет-Холения Александр

— Чарторыйский, — сказал полковник, — у вас уже есть два офицера в качестве командиров взводов, а Шюсслер присоединится к вам завтра, не так ли?

— Так точно, — ответил Чарторыйский.

— Тогда передадим, — сказал полковник, — прапорщика, — он имел в виду меня, — в другой эскадрон.

После этих слов Чарторыйский двинулся прочь, а следующий эскадрон, по четыре всадника в шеренге, подошел к нам. Они вставали в линию лицом к полковнику. Но кого это я увидел издалека — высокую, худощавую фигуру, огромный кивер из меха опоссума со звездой — едущим впереди? Немецкий гусар Боттенлаубен, встреченный мной вчера в ложе эрцгерцогини! Когда эскадрон закончил построение, мой знакомый скомандовал обнажить сабли — они вышли из ножен пучком сверкающих лучей и уперлись в бедра всадникам — затем дал команду «смирно», приблизился к полковнику, приветствовал всех своей большой, сильно изогнутой саблей и сообщил количество солдат в своем эскадроне.

Он очень хорошо управлялся с австрийскими солдатами. Я был крайне удивлен, увидев его здесь. Полковник приказал убрать сабли в ножны, Боттенлаубен повторил его команду солдатам, одновременно убирая свое оружие. Полковник пожал ему руку. В это же время Боттенлаубен заметил меня, улыбнулся и кивнул мне. Полковник был изумлен. Я поздоровался.

— Вы знаете прапорщика? — спросил он.

— По Белграду, — ответил Боттенлаубен и вновь улыбнулся.

— Ах да, — сказал полковник, не узнав обо мне ничего нового. Он приказал всем спешиться и показать ему каждую лошадь. Боттенлаубен отдал соответствующие команды. Я наклонился к адъютанту и спросил его, почему этот немецкий гусар здесь.

— Это, — ответил адъютант, — граф Отто Боттенлаубен из немецкого гусарского полка Гросенхайн. Откомандирован к нам по офицерскому обмену, мы послали к ним ротмистра барона Дьедонне. Это саксонский гвардейский полк. Граф с нами уже несколько недель, то есть сначала он добирался поездом и не успел прибыть на Украину: наш полк как раз отвели сюда. Ты знаешь его? Вчера он действительно был в Белграде, эрцгерцогиня пригласила его в театр, потому что он из знатного рода, в родстве с императорами или что-то в этом роде, родственник нескольких королевских фамилий. Но он не только элегантен, но и весьма умен.

Тем временем смотр продолжался. Полковник провел еще несколько выборочных проверок, но на этот раз убедился, что все в порядке, Боттенлаубен поблагодарил его за замечание о том, сколь тщательно он подготовил своих людей. Полковник, который вообще обращался к Боттенлаубену с уважением, еще раз его похвалил.

— У нас есть распоряжение, — прошептал мне адъютант, — всячески его поддерживать. Дьедонне написал нам, что граф очень популярен среди гусар.

— Конечно, — ответил я. — Но он еще и замечательный человек, этот Боттенлаубен, — добавил я рассеянно.

Я снова взглянул на штандарт, точнее на Хайстера, а еще точнее — на его спину и на древко штандарта. Почему-то его спина раздражала меня — наверное, потому, что все время была у меня перед глазами.

Ничего другого я видеть не мог, потому что Хайстер должен был держаться за спиной полковника. Тем не менее я заметил, сколь надменные манеры у этого прапорщика. То есть мне показалось, что его манера нести штандарт — надменная. Я сказал себе, что он мог бы носить его скромнее. В конце концов, он ничего не мог поделать с тем, что оказался самым старшим прапорщиком в полку. Но вел он себя так, словно только у него лично было исключительное право носить штандарт. Он ни с кем не разговаривал, и я напомнил себе, что ему так положено, но этот факт все равно меня раздражал. Еще мне не понравился жест, которым он прижал к себе древко, протягивая мне руку при знакомстве.

В общем, мне казалось, что штандарт ему не подходит, нести штандарт нужно с удовольствием, а не с надменностью. Было что-то нежное и прекрасное в том, как шевелились на легком ветерке складки его парчи, словно женское платье. А этот, думал я, носит знамя как палку, на которой что-то висит и которую он должен охранять. Однако потом я сказал себе, что сужу о нем несправедливо и что он несет штандарт так, как следует его нести, вот и все. Но как бы то ни было, я должен признать, что штандарт произвел на меня сильное впечатление. Мне стало интересно, думают ли так же другие солдаты. «Может, и нет, — сказал я себе. — Потому что в строю не только прапорщики, самый старший из которых должен нести штандарт…»

Даже погрузившись в эти мысли, я смог заметить, что не я один был озабочен теми же материями или чем-то подобным и даже говорил об этом. Потому что внезапно я услышал слово «штандартенфюрер». Это Боттенлаубен как раз говорил полковнику: поскольку он передал в штаб полка прапорщика графа Хайстера в качестве штандартенфюрера, то у него стало на одного офицера меньше, чем в других эскадронах, и он просил, чтобы меня назначили к нему. Полковник оглянулся на меня и сказал:

— Пожалуйста, граф Боттенлаубен! Забирайте к себе этого прапорщика.

Боттенлаубен махнул мне рукой, я подъехал к нему.

— Юнкер, принимайте первый взвод! — сказал он.

— Есть, господин ротмистр, — ответил я, отчасти еще поглощенный своими мыслями.

Я возглавил первый взвод, стоящий на правом фланге эскадрона, солдаты которого были уже в седлах. Вахмистр, стоявший перед строем, занял место позади взвода, а Антон и мой конюх рысью обогнули фланг и присоединились ко второму звену. Сразу после этого полковник отпустил Боттенлаубена. Тот скомандовал «направо», эскадрон повернул и тронулся, полковой трубач дал еще один сигнал, и подошел следующий эскадрон. Во время маневра первый взвод оставался впереди, поэтому я ехал во главе всех, а Боттенлаубен, попрощавшись с полковником, рысью скакал ко мне на своем длинноногом тракене. Поравнявшись со мной, он протянул мне руку в коричневой перчатке из наппы, какие обычно носили немецкие офицеры, и, улыбаясь, очень тепло пожал мою. При этом он наклонился ко мне, словно угрожающе нависшая башня, украшенная сверху мехом опоссума. В тот момент — да и позже, когда он был рядом — у меня возникло чувство, что все в порядке и что мы выиграем войну: такая уверенность исходила от этого большого человека, украшенного великолепными военными символами, которые мы почти все поснимали — аксельбанты, гвардейская звезда, меховой кивер, медали. Он носил все это уверенно, без опаски даже в сложных ситуациях, как будто это было само собой разумеющимся и не могло причинить никаких неудобств. У него была способность относиться к трудностям просто — так, как будто их не было. В его присутствии можно было себе представить, что если что-то пойдет не так, то двадцать тысяч гусар гвардейского полка Гросенхайн явятся на помощь и всех перемелют.

Он тряс мою руку, и я с удовлетворением отвечал ему, как будто все так и должно было случиться.

— Ну, юнкер, — сказал он, — вот мы и встретились! Вчера я отлично повеселился, слушая эрцгерцогиню, которая считает, что украинские полки все еще находятся на Украине, и когда майор, который вас остановил, подтвердил, что они все еще там. Эрцгерцогиня, когда она пригласила меня, понятия не имела, что я был с теми самыми полками, в которые она отправила вас. Но я им ничего не сказал. Я ожидал, что вы окажетесь где-нибудь здесь, юнкер, а не там, в Азии, и тем более рад, что вы теперь в моем эскадроне!

— Я тоже, граф Боттенлаубен, — сказал я. — Я очень этому рад. И должен поблагодарить вас за то, что вчера вы были так необычайно добры ко мне.

— А вы были весьма оригинальны, юнкер! — сказал он. — Чем-то вы мне сразу понравились. Но юная дама, которой я обязан вашим обществом, воистину прекрасна, и ведь она, не колеблясь, простила вам ваше нападение. Жаль, что вся эта идиллия продлилась недолго. Но ведь Белград не так уж далеко; и, может быть, мы еще увидим ее, эту фройляйн Ланг.

— Да, — сказал я, — возможно.

— Кстати, как долго вы добирались, юнкер? Я сам ехал в машине и по дороге пытался заснуть. Вы, должно быть, устали.

— Немного.