Ватажники атамана Галани - Владислав Викторович Хапров

исходил чудесный запах. Мальчишки быстро наполнили миски, а затем налили в кружки пива.

Рыбная похлёбка была сварена из белуги, с добавлением каких то приправ и заморского овоща картофеля. В Питербурхе чтобы полакомиться белугой мне бы понадобилось копить пол года, а здесь она стоила сущие гроши. Воистину благословенный край, где даже ленивый не останется голодным, а трудолюбивый будет иметь стол не хуже княжеского.

После ужина столы растащили по углам, освобождая место для плясок. Пиво сменила водка, которую бурлаки пили в немереных количествах, не морщась и не закусывая. Трактир наполнился весёлыми девицами, в сопровождении «котов». На один из столов забрался карлик с кривыми ножками и непропорционально большой головой.

— Это Еремейка, — шепнул мне Пантелей. — Лучший балалаечник и балагур на всей Волге. Сам песни и частушки сочиняет, сам же их и поёт.

Карлик взял в руки старенькую балалайку, его руки бойко забегали по струнам, он запел.

Собирался казак на войну,

Гоп, гоп!

Взял коня своего под узду,

Гоп, гоп!

Сабельку булатную надел,

И как водиться в народе, выпил и поел.

Двое цыган вывели на середину ручного медведя.

— Ванька, пляши, — скомандовал один из них.

Медведь принялся испугано семенить лапами. Мужики покатились со смеху.

Ах, казак, ты иди на войну,

Там в Крыму найдёшь красавицу жену.

Ведь каждому татарину — барину,

Триста девок в жёны дарено,

Украдёшь одну, он и не заметит.

Собирался казак на войну,

Гоп, гоп!

Взял коня своего под узду,

Гоп, гоп!

Сабельку булатную надел,

И как водиться в народе, выпил и поел.

Ах, казак, ты иди воевать,

На конях будешь резвых скакать.

Ведь каждому татарину — барину,

Табунов без счёта дарено,

Украдёшь один, он и не заметит.

Теперь цыган вручил медведю в лапы палку, которой грубо придали ножом очертания ружья, и водрузил на голову солдатскую треуголку. Раздалась команда:

— На плечо!

Медведь не хуже заправского вояки вскинул на плечо своё «ружьё».

— Налево! Шагом марш!

Медведь принялся неуклюже маршировать по трактиру.

Восторгам публики не было предела. Медведь обошёл зрителей с шапкой, куда бурлаки накидали медяков.

А Еремейка продолжал петь:

Собирался казак на войну,

Гоп, гоп!

Взял коня своего под узду,

Гоп, гоп!

Сабельку булатную надел,

И как водиться в народе, выпил и поел.

Ах, казак ты иди на войну,

До отказа наполнишь мошну.

Ведь у каждого татарина — барина,

Серебром изба завалена,

Украдёшь чуть-чуть, он и не заметит.

Бурлаки вошли в раж. Водка ударила им в голову. Вскоре каждый из них был готов отдать трактирщику последние портки. Я старался благоразумно избегать излишеств в выпивке. Забился в угол, и не принимал участие во всеобщем веселье.

Настала очередь плясок. «Маруськи» выстроились в ряд, снова заиграла балалайка, и они ринулись в центр круга, задирая выше колен подолы сарафанов.

Мужики тут же сорвались с мест и присоединились к ним. В пляске договаривались о цене, платили «коту» и удалялись. Я же на девиц только глазел. Сам плясать не шёл, потому что не умел. Как-то раз я был приглашён на ассамблею. Одна милая девушка вызвалась научить меня заморскому танцу, но я был вынужден с позором ретироваться, после того, как отдавил ей обе ноги.

Я загляделся на одну «маруську» стройную как молодая берёзка, огненно-рыжую. Она плясала, получая наслаждение от самой пляски, ловко укорачиваясь от похотливых лап бурлаков, тянувшихся к ней со всех сторон. Перехватив мой взгляд, она тут же оказалась рядом.

— Чего смотришь как девка-недотрога. Я же не дева Мария с иконы. Я живая, горячая, страстная. На меня не смотреть, меня любить надо. Хочешь меня любить?

Я кивнул.

— А у тебя деньги есть?

Я снова кивнул.

— Тогда заплати пятак вон тому хмырю, что стоит у двери и пошли наверх.

Мы поднялись по крутой скрипучей лестнице. Здесь было множество каморок, разделённых дощатыми перегородками. Из-за занавесок, заменявших двери, раздавались блаженные вздохи, перемежевавшиеся с матерщиной и грохотом пьяных драк.

Я спросил свою спутницу:

— Тебя как звать то?

— Дуняха, — ответила огневолосая барышня и проскользнула за занавески одной из каморок. Единственной мебелью здесь были кровать и стол на котором тускло мерцала свеча. Дуняха лёгким движением скинула сарафан, рубаху и осталась стоять обнажённая. У меня перехватило дух. Моя слабая греховная плоть возжелала её больше всего на свете. Я открыл рот, чтобы сказать…

И тут меня что-то сильно ударило по голове.

Очнулся я уже в лодке, связанный по рукам и ногам. Первое что увидел, была луна, первое, что почувствовал — дикую головную боль и лёгкий ветерок, дувший на реке. На вёслах сидел Фрол, а рядом со мной Измайлов и Жигарев. Только на этот раз они были одеты не в офицерские мундиры, а как посадские мастеровые люди. Причём на Измайлове был мой кафтан, почти новый, пошитый три месяца назад. Сапоги же остались на мне, наверное, выглядели они настолько прискорбно, что татей не заинтересовали.

— Ну что оклемался, — сказал Измайлов. — Это зря. Значит придётся помирать заново. Я то думал, что Фрол тебя насмерть пристукнул.

— Что вы ко мне привязались, — устало спросил я. — Хотели ограбить, так ограбили.

— Тут ты заблуждаешься, — ответил Жигарев. — Филин на тебя не просто так окрысился. Ты ему даже понравился. Как-никак единственный, кто смог справиться с ним на дуэли. Да ещё так хитро. Но только распоряжение ему пришло убрать тебя по-тихому.

— От кого, — удивился я.

— Не знаю. Он с каким то важным господином дружбу водит. Только с каким — нам не говорит. Мы б тебя может и не нашли, да ты нам сам дурачок весточку дал. Где ж это видано, чтобы бурлаки писать умели, да ещё так красиво и грамотно.

Лодка плыла вниз по течению. Ночь была безлунная. Небо затянуто облаками. Холодно. Забалтывая своих палачей, я пытался ослабить верёвки, чтобы в любой момент можно было достать кинжал, который был спрятан у меня в рукаве. Если получится, то у меня появиться хоть какой то шанс на спасение. Разрежу верёвки и прыгну в воду. В такой темени им будет нелегко меня найти или подстрелить. А