Юрий Смолич - Ревет и стонет Днепр широкий

Комиссар Василенко произнес только «Гм! ”

Комиссар Кириенко выругался: «К чертям собачьим!»

Генерал кашлянул и сказал:

— Должен все же напомнить вам, что власть в городе принадлежит мне. То есть, я хотел сказать, — вежливо поправился он, — штабу округа…

Петлюра похолодел. Черт побери! Это похоже было на… объявление диктатуры. А Центральная рада? А вообще Украина?.. Мог ли он пойти на это?.. Нет! Выходит, что надо рвать со штабом и… объявлять ему войну?.. Иначе говоря, — вместе с большевиками? А Центральная рада?

Тонко проникнув в душевное состояние собеседника, генерал поспешил добавить:

— Потому и предлагаю такой текст соглашении… Штабс–капитан, пишите…

Офицер для особо важных поручений писал:

— «Принимая во внимание, что военная власть в Киевском военном округе принадлежит командующему военным округом, и учитывая необходимость теснейшего сотрудничества между военной и… — тут генерал кашлянул и посмотрел вопросительно на своих комиссаров и твердо, императивно на Петлюру, — и краевой гражданской властью, а также, — добавил он после соответствующих взглядов обоих комиссаров, — общественными организациями…»

Петлюру обдало жаром. Значит, его прерогативы как военачальника вооруженных сил Центральной рады тоже не признаются!.. Петлюра сунул руку за борт френча и приготовился решительно встать.

А генерал диктовал дальше. В довольно витиеватой и казуистической форме, с надлежащей, как дань времени, демагогией — генерал кроме специально военного имел еще и юридическое образование — в тексте констатировалась необходимость охраны устоев и поддержания порядка, со скромными ссылками на свободу и революцию. А дальше излагалась практическая, конструктивная часть: военная власть (штаб) и краевая (Центральная рада и Городская дума) создают при командовании войсками округа Временную комиссию, которая и будет информироваться (только информироваться!) обо всех распоряжениях касательно предполагаемого (еще, мол, не осуществленного!) использования вооруженной воинской силы в случае политических (!) и анархических эксцессов. Состав комиссии предполагался такой: представители генерального секретариата Центральной рады, Украинского войскового генерального комитета, Третьего всеукраинского войскового съезда, казачьего съезда, Городской думы военного комиссариата и прокуратуры…

Петлюра вскочил со стула. Черт побери, — так значит, только информативный и, ну, скажем, совещательный орган при… при военном диктаторе! Разве мог он на это пойти? И кто в составе этого органа? Представители одних аристократических, плутократических и вooбще буржуазных организаций, еще и прокуратуры! Нет, согласиться на это Петлюра не мог, — ведь он демократ, даже социал–демократ!..

— Представителя от Совета военных депутатов тоже надо бы включить, — вставил, перебивая генерала, комиссар Кириенко, мигом перехватив движение Петлюры. — Большинство там не большевистское, — поспешил он успокоить генерала.

— И представителя Совета рабочих депутатов — подал голос и комиссар Василенко. — Ведь комиссия должна представлять широкие демократические круги.

У Петлюры отлегло от сердца: ах, все ж таки демократические круги!..

Генерал искоса глянул на Петлюру и передернул бровью:

— Что ж, если они этого пожелают… пожалуйста, я не возражаю. Штабс–капитан, впишите и представителей этих самых… Советов — даже где–нибудь перед военным комиссариатом и… гм… прокуратурой.

Затем генерал посмотрел прямо на Петлюру открытым и ясным взглядом, но где–то там, в глубине его зениц, мерцали огоньки — то ли хитрости, то ли иронии.

— В конце концов… гм, друг мой, если это вам будет… удобнее, вы же можете толковать это и как… этот самый… нейтралитет — я имею в виду позицию Центральной рады и ее этих самых… разных органов, разумеется. Но боевой приказ, — слабые искорки погасли в глазах генерала, — в случае этих самых… эксцессов, будет распространен, разумеется, на все воинские единицы…

Петлюра все–таки вскипел:

— Прошу прощения! Однако же корпус генерала Скоропадского между Жмеринкой и Казатином и корпус генерала Мандрыки под Коростенем — это все–таки мои, то есть украинизированные, войсковые соединения! Сто двадцать тысяч штыков!

Генерал побарабанил пальцами по столу: аргумент был солидный — сто двадцать тысяч штыков! А в городе Киеве у штаба было от силы двадцать тысяч офицеров, юнкеров и «ударников»; по Киевскому округу — еще тысяч двадцать казаков. Правда, комиссар фронта Иорданский, по приказу Савинкова, гнал сейчас к Киеву семнадцать эшелонов с войсками…

Генерал промолвил задумчиво, неохотно отводя взгляд от пасмурного неба за окном, которое ему тоже ничего не сказало:

— Что ж… э–э–э… я… это самое… не буду возражать против того, чтобы вы переместили эти корпуса… гм… на подступы к Киеву… — и сразу встрепенулся под испуганными взглядами обоих комиссаров. — Да, да, пускай переместятся, войдут в зону округа и… выполняют мои приказы. Разумеется, я буду информировать вас, — любезно улыбнулся он Петлюре, — и, на основе… гм… нашего соглашения, — он улыбался совсем по–приятельски, дружелюбно, даже заговорщицки, — ваши советы будут для меня самыми ценными среди… э–э–э… всех прочих советов всех прочих членов комиссии. — Зато вам… гм… гарантирована полная поддержка всей военной силы фронта. Я сейчас же позвоню Иорданскому и Савинкову о нашей с вами договоренности!

Петлюра молчал. Он раздумывал и прикидывал. Но ведь спокон века известно, что молчание — знак согласия, во всяком случае, не отказ, — и генерал совсем развеселился.

— Однако, господа, — воскликнул он, лукаво поглядывая из–под нависших бровей, — есть ли резон оставлять наше соглашение в этом самом… в шифре? Раз мы создали комиссию, такую широкую и… э–э–э… на таких демократических основах? Штабс–капитан, — тут же приказал он, — передайте текст соглашения в эту самую… прессу! И — провод в ставку!

Потом генерал поднялся, через стол протянул руку Петлюре и, очевидно от всей души, пожал вялую Петлюрину руку.

Но рука у Петлюры была вялой вовсе на потому, что Петлюра был ошеломлен, растерялся или понял, что его обвели вокруг пальца. Нет! Тело Петлюры находилось в состоянии расслабленности потому, что в эту минуту вовсю, с полным напряжением, работал его мозг. В голове Петлюры в этот миг родилась идея.

Идея была вот какая: а что, если — сразу и против этих и против тех? И против большевиков и против Временного правительства? Не будет ли это высшим проявлением… гм… самостийности? Большевики бьют Временное правительство, Временное правительство бьет большевиков, а он, Петлюра, то есть войска Центральной рады, колошматит и Временное правительство и большевиков? Ведь при такой ситуации ни большевикам, ни Временному правительству не победить. А? Разве не идея? Своеобразный… гм… нейтралитет, только, так сказать, навыворот?..