Михаил Шевердин - Перешагни бездну

Юсуфбай Мукумбаев сидел на диванчике в гостиной отеля «Сплэндид», добродушный, важный. Слова возмущения он выго­варивал удивительно спокойно, невозмутимо. Он оживлялся, лишь когда взгляд его останавливался то на Монике, то на Гвендолен.

Юсуфбай Мукумбаев откровенно любовался ими. Он принад­лежал к людям, которых в странах Востока называют «чашмчарон», то есть любителями поглазеть на женщин. В день их приезда в Женеву он прислал в отель «Сплэндид» по комплекту каракульских мерлушек на манто: золотоволосой Монике — черные к курки высшего сорта «араби», а блондинке мисс Гвендолен — серебристые, каршннской породы.

—  А рассказываю я тебе, принцесса, все для того, чтобы ты, царская дочь, знала, кто враг твоему отцу и кто друг. По совету уважаемой княгини, чтобы пресечь интриги того проклятого Усмана, я специально совершил путешествие в Кала-и-Фатту, и их вы­сочество соблаговолил написать на пергаменте собственноручно обращение к Соединенным Нациям от имени всех мусульман Бу­хары: «Народ правоверный полон любви и уважения к нам — эми­ру Алимхану, единственному законному властелину Бухары. Усман Ходжа — лжец. Мусульмане ждут нас, эмира Алимхана, на престол отцов». Вот мы и прибыли в город Женеву в Соединенные Нации по делам высокого эмира и тут узнали, что ты, Моника-ханум, уже находишься здесь.

Тон, которым говорил Юсуфбай Мукумбаев, не отличался поч­тительностью. Так не подобало бы купцу, хоть и богатому, гово­рить с эмирской дочерью. Мукумбаев «замазывал лицо солнца грязью», то есть изворачивался. Ему хотелось выпытать, почему Моника оказалась в Женеве без ведома Сеида Алимхаиа и что она здесь делает. «У мужчины одна хитрость и один язык, а у женщи­ны сто языков и тысяча хитростей». Он так и ушёл, ничего не вызнав, рассерженный, недовольный. Однако посланные назавтра в отель «Сплэндид» новые поистине царские дары свидетельство­вали о его умении заглядывать далеко вперед.

Очутившись на приёме лицом к лицу с зеленоликим, кисло-сладеньким Усманом Ходжой, Моника перебирала в уме все, что слышала о нём от Юсуфбая Мукумбаева. Её просто напугали сло­ва Усмана Ходжи: «Совсем ещё ребенок».

Сколько пренебрежения!.. Усман Ходжа не принимает её всерьез. Она для него жучок. Придавит ногтем, и никто даже не вспомнит тогда, что существовала Моника-ой из кишлака Чуян-тепа, дехканская девушка. Такие зеленоликие личности, как Усман Ходжаев, одним своим видом нагоняют страх.

—  Она ещё совсем ребенок,— повторил Усман Ходжа выныр­нувшему из оке-ана фраков барону Ротшильду.

От слепящих люстр, гудящего, рокочущего людского водоворо­та, пестроты шелков, шарканья ног, острой смеси сигарного дыма, духов и пота, смешения языков и наречий у неё все плыло перед глазами. В смятении она искала глазами мисс Гвендолен — вот уж не думала она, что придется прибегать к её помощи, — и, обнару­жив её серебристое платье, затертое черными фраками диплома­тов, вздохнула с облегчением, но тут же с дрожью омерзения ощу­тила пальцы Ротшильда на плече.

—  Моя маленькая, — проворковал барон. — Не спешите, деточ­ка. Ваша менторша только с виду ангел. По природе она сущий дьявол.

—  Держитесь, девушка, подальше от англичанки, — прошипел Усман Ходжа. — Ум у неё вроде рогов кийка: жестокий, твердый, извилистый.

—  Но зачем девочке совать свой носик в политику?

—  Оставьте   меня,— едва   выдохнула   Моника,   зябко   поведя плечами.— Как можно!..

—  Вы великолепны! Знаток угадывает кровную лошадку в жеребенке с кривы-ми ножками,— усмехнулся барон.— И разве пре­досудительно млеть перед атласной ручкой? Но, мадемуазель, ваш соотечественник господин Усман Ходжа неправ. По-моему, птичке пора  расправить крылышки.  В клетке  мисс  Гвендолен,  полагаю, вам тесновато. — Он фамильярно взял её за руку и засюсюкал: — Такие пальчики! И все в золоте! И все в нефти! И подумать толь­ко, гурия рая и нефть! Какое сочетание! Какие радости сулит это очаровательное, полное неги существо в сочетании с драгоценнос­тями недр Туркестана. Нет, вы, принцесса, — уникум... И, надеюсь, мы договоримся. Идёмте! Я знаю, где здесь, в посольстве, подают пломбир... божественный, чудесный пломбир...

Они очутились в небольшой уютной гостиной. В самом деле, Моника никогда не пробовала ничего подобного. Принес мороже­ное на серебряном подносе похожий ни министра лакей. Он принёс также и напиток, о котором барон сказал: «О! Напиток для де­виц. «Куас», так называют его в вашей России. Питьё для мла­ден-цев».

Пока Моника с раскрасневшимися щеками и заблестевшими глазами, точно маленькая дикарка, испытывала отнюдь не не­приятные ощущения от крепчайшего, но безумно вкусного крю­шона, названного «экзотики ради» квасом, сам барон тихо о чём-то договаривался с Усманом Ходжой.

Почти тотчас же в гостиной появился тот самый приятный мо­лодой советник посольства. Он принес малиновой кожи портфель и, усевшись тут же, за круглым столиком, довольно долго писал что-то.

—  Закружилась   белокурая   головка...   ах...   она   чудесно   кру­жится  и  у  принцесс от  глоточка  алкоголя! — воскликнул  барон, завладевая   рукой   Моники.— Не  правда  ли,  господни   президент  Туркестанской республики... в перспективе! Не правда ли, прелест­ная ручка у принцессы, а? А вот мы и попросим нашу принцессу Золото поставить вот этой прелестной ручкой вот здесь, на бумаге, своё царственное имя!

—  П... п... по... чему? — спросила Моника и удивилась тому, что язык её не слушается. И всё плывет перед глазами. С негодованием она ощутила, что толстяк француз тесно сидит с ней рядом на обитой атласом софе и даже положил ей руку на талию. Она вскочила, пошатнулась и чуть не упала.

Откуда-то издалека доносились слова:

—  Пустяки. Подпишите! Конечно, где вам понимать, девочка, но не волнуйтесь. Это сулит огромные выгоды вам, наследнице. Золото, нефть, молибден.    Сделайте ещё глоточек.  Вот так. Вкусно? Теперь головке легче. Ну, не упрямьтесь. Чисто симво­лическая подпись. Все равно Бухара пока в руках большевиков. Ну! Вот я вожу вашей ручкой. Какая ручка! Она создана для по­целуев. А подпись — формальность. Да не упрямьтесь. Всё равно ваш отец не хозяин.

Где-то далеко-далеко прозвучал голос зеленоликого:

—  И не будет. Хозяева мы — прогрессисты.

—  Я же говорю — формальность. Так, крепче. А тебе, девочка, вот.

Неведомо откуда, неведомо как на бархате скатерти оказался поистине бесценный алмазово-рубиновый гарнитур, от одного вида которого могла закружиться голова королевы.

Хоть и мало что могла сообразить затуманенная крюшоном головка, но девушка поняла, что перед ней подлинное сокровище.