Михаил Шевердин - Перешагни бездну

Мистер Эбенезер торопливо вышел.

«Лошадка закусила удила...» — думала мисс Гвендолен. Она подавила своим воспитанием Монику, превратила её в манекен, лишила возможности думать, чувствовать, переделала на свой лад и фасон. И всё же даже самые малые проявления естественных чувств, едва они начинали пробиваться наружу, беспокоили власт­ную воспитательницу.

Беда, что взрыв мог произойти не вовремя и помешать давно задуманным планам...

Когда Моника вернулась в гостиную, мисс Гвендолен сразу же поняла, что она крайне возбуждена.

—  Вы не люди! — быстро, сдерживая рыдания, заговорила Мо­ника. Лицо её вспыхивало и бледнело. В глазах стояли слезы. — Вы жестокие, бессердечные. Вы водите меня к противным людям, приказываете мне улыбаться им, танцевать с противными старика­ми, у которых липкие холодные руки. Не хочу быть больше цар­ской дочерью. Надоело. Надоело танцевать с ними, сидеть с ними, слушать их. Я больше не могу!

—  Ты  кончила? — спросила  холодно  мисс  Гвендолен.—Успо­койся, пойди вымой лицо. Красные глаза — шокинг. Подумайте: она недовольна!  Ты  должна   алмазом вырезать благодарность у себя в сердце. У тебя сколько угодно денег, сколько угодно плать­ев. А какие туфли! У английской королевы нет таких туфель. Из-за тебя министры Европы и Азии грызутся. Сколько я в тебя вкола­чивала сознание своего достоинства, честолюбия. Ты не крестьян­ка, не навозница... Ты принцесса. У тебя шанс!

—  Не могу. Я не кукла.

Легкой  рысцой вбежал Эбенезер во фраке с белой орхидеей в петлице. Он был непривычно приветлив.

—  Ну, милочка, не надо, — сказал он.— Не плачьте! Сейчас мы едем в гости. На приём!

—  Не поеду!

И все-таки она поехала. Они вышли все вместе — Моника, мисс Гвендолен и мистер Эбенезер Гипп. Они выглядели респектабельно и даже великолепно. Обивающие пороги отеля мальчишки-савояры встретили появление Моники визгом «эвива!». Конечно, они рас­считывали на чаевые, но они были в искреннем восторге — виде­ние принцессы было сказочно прекрасным. Ведь Монику одевало знаменитое парижское ателье. Всё было великолепно: и платье, и манто, и румянец щёк, и голубые глаза, и золотые туфельки на французских каблучках, и лакированная карета, и серая в яблоках запряжка, и кучер, походивший на министра, и лакеи на запят­ках. Чем не принцесса? «Самая настоящая принцесса из всех око­лачивающихся у входа Лиги Наций принцесс», — сказала о Мони­ке петербургская княгиня Н., перенёсшая из-за революции свой салон с берегов Невы на берега Женевского озера. Княгиня вни­мательно следила за появлением нового светила среди королевских особ, избравших своим вынужденным местопребыванием Швей­ца-рию.

Свита Моники — мисс Гвендолен и мистер Эбенезер Гипп вы­глядели в высшей степени респектабельно. Лишь внимательный взгляд мог заметить, что мисс Гвендолен почти втолкнула прин­цессу в карету. Так в сказках с принцессами поступать не при­нято.

Всю дорогу от отеля «Сплэндид» до посольства, где предстоял прием, Моника была зажата между мисс Гвендолен и Эбенезером и слушала нотации. Мисс Гвендолен сожалела, что карцер остался далеко в Пешавере. Да, в Англо-Индийском департаменте в мето­ду воспитания отпрысков царских претендентов входил и кар-цер, роль которого в бунгало выполнял самый обыкновенный чулан с пауками и крысами. Чулан воздействовал на их высочество без­отказно.

Ехать пришлось далеко, и мисс Гвендолен успела привести не­мало доводов благоразумия. При всей своей приторной женст­венности Гвендолен обладала голосом, правда, нежным и мягким, но буквально подавляющим слушателя, лишавшим его воли и де­лавшим даже самого твердого каменного человека тряпкой. Что, же говорить о Монике — молоденькой девушке! В присутствии мисс, своей наставницы, она чувствовала себя воробышком в пас­ти кота-манула. И тем не менее, покорная, разбитая по всем пунктам, подавленная железной логикой, опустошенная и на­пуганная, она, спускаясь с подножки кареты перед посольством, проговорила:

—  И все-таки я убегу!

Всерьёз во французском посольстве к ней не отнеслись. В обра­щении к ней чувствовался оттенок чего-то фривольного. Вина ле­жала на мадемуазель Люси. Она успела побывать и у государ­ственных деятелей, и у финансовых воротил, и у известных кокоток и придала приезду бухарской принцессы в Женеву несолидный, какой-то легкий характер.

Сравнительно молодой советник посольства, танцуя с Моникой, изощрялся в галантном остроумии, балансируя на острие прили­чий. А когда девушка попросила отвести её к стульям, то услыша­ла: «Всерьёз играет в принцессу». А дальше последовало словеч­ко, которое в присутствии молоденькой девушки звучит просто чудовищно.

Но едва Моника, ничего не видя от стыда, сделала несколько шагов по навощенному до блеска паркету, над её ухом пророко­тал бас:

—  Моя принцесса, позвольте нам полюбоваться вами.— Обра­дованная Моника узнала генерала Аири Гуро.

—  О, — сказал генерал, — да мы знакомы... Здравствуйте, маде­муазель. Это вы?

Он рассыпался в комплиментах и принялся рассказывать сво­им собеседникам о маленькой принцессе из «Тысячи и одной ночи». Восторгался переменами, произошедшими в ней за последние полгода.

—  Не знаю, что скажут политики, но поклонники красоты воскликнут — браво! —болтал генерал Гуро и все порывался отвести Монику к своей супруге. — Моя супруга упадет в обмррок, едва увидит, какая вы стали блистательная.

Но девушку атаковали собеседник генерала, оказавшийся чуть ли не министром, и три господина во фраках, которые воспользо­вались тем, что и мисс Гвендолен и мистер Эбенезер оказались, в плену у других участников приема. Возможно, — да и что невоз­можно в среде дипломатов, — Монику преднамеренно изолировали от её воспитателен и покровителей.

Разговор получился серьезный и не во всем доступный для понимания молодой девушки. Значит, она жертва. Она просит у Запада заступничества. Она вопиёт к мировому общественному мнению. Французы с энтузиазмом поддержат её, ибо в нежном и стройном теле — тут все воззрились на обнаженные руки Моники и её приоткрытую грудь — течет и французская кровь. А францу­зы не забывают своих соотечественниц, тем более столь очарова­тельных.

Конечно, поддержит бухарскую принцессу-француженку шля­хетская Польша, грозный страж восточных границ Европы. Эмир бухарский вызывает симпатии своими якобы прогрессивными ус­тремлениями. Даже то; что одна из его жен француженка, роднит его духовно с поляками. Наполеон вошел в историю не только как освободитель Польши, но и как возлюбленный графини Валевской!..