Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 2

Г-жа Дюбарри разглядывала гравюру, на которой была изображена красавица, прихорашивающаяся перед зеркалом, когда Бальзамо отворил дверь и со счастливой улыбкой поклонился ей.

— Простите, графиня, что я заставил вас ждать, но я неправильно рассчитал расстояние или, верней сказать, не знал, сколь стремительны ваши кони. Я полагал, что вы еще только на площади Людовика Пятнадцатого.

— Как так? — удивилась графиня. — Вы знали, что я приеду к вам?

— Да, сударыня, примерно два часа назад я видел, как вы отдавали у себя в голубом атласном будуаре приказ запрячь лошадей.

— Вы говорите, я была в голубом атласном будуаре?

— Да, там на атласе вышиты цветы. Вы, графиня, лежали на софе. И вам пришла в голову счастливая мысль. Вы сказали себе: «А не съездить ли к графу Фениксу?» — и позвонили.

— И кто же вошел на звонок?

— Ваша сестра, графиня. Так? Вы попросили ее распорядиться, чтобы запрягли лошадей.

— Вы, граф, поистине волшебник. Но не значит ли это, что вы в любой миг можете заглянуть ко мне в будуар? В таком случае вы должны были бы предупредить меня об этом.

— Успокойтесь, графиня, я заглядываю только в открытые двери.

— И, заглянув в открытую дверь, вы увидели, что я думаю о вас?

— Да, и притом с самыми лучшими намерениями.

— Вы правы, дорогой граф: что касается вас, намерения у меня наилучшие. Но признайтесь, что вы, такой добрый, такой услужливый, заслуживаете большего, нежели намерения. Мне кажется, вам предназначено сыграть в моей жизни роль опекуна, а трудней этой роли я ничего в мире не знаю.

— Право, графиня, это было бы для меня великим счастьем. Чем я могу быть вам полезен?

— Как! Вы, прорицатель, и не догадываетесь?

— Оставьте мне хотя бы одно достоинство — скромность.

— Пусть будет так, дорогой граф. Но тогда я начну с того, что сделала для вас.

— О, нет, сударыня, этого я не позволю. Умоляю, поговорим сначала о вас.

— Хорошо, дорогой граф, и тогда первым делом снимите с моей души незримый камень, потому что по дороге я, хоть и ехала быстро, узнала одного из слуг господина де Ришелье.

— И что же этот слуга, сударыня?

— Вместе со скороходом следовал верхом за моей каретой.

— Как вы думаете, с какой целью герцог приказал следить за вами?

— С целью сыграть со мной какую-нибудь скверную шутку, на которые он мастер. Как бы ни были вы скромны, граф, поверьте, Бог одарил вас многими преимуществами, вполне достаточными, чтобы король почувствовал ревность… из-за моих визитов к вам или ваших визитов ко мне.

— Господин де Ришелье, — отвечал Бальзамо, — ни при каких обстоятельствах не может быть опасен для вас.

— Тем не менее, дорогой граф, совсем недавно он представлял для меня большую опасность.

Бальзамо понял, что имеет дело с тайной, которую не успела открыть ему Лоренца. Поэтому он не рискнул вступать на неведомую территорию и ответил улыбкой.

— Да, да, — продолжала г-жа Дюбарри, — я едва не стала жертвой прекрасно подготовленной интриги, к которой и вы, граф, имеете некое касательство.

— Я — к интриге против вас? Да быть этого не может, сударыня!

— А разве не вы дали господину де Ришелье зелье?

— Какое зелье?

— Приворотное зелье, внушающее безумную любовь.

— Нет, сударыня, такие зелья господин де Ришелье составляет сам, у него давно есть рецепт. Я же дал ему обычный наркотик.

— Это правда?

— Клянусь честью.

— Постойте, постойте… А когда герцог попросил у вас этот наркотик? Вспомните, сударь, в какой это было день? Это крайне важно.

— В прошлую субботу, накануне того дня, когда я имел честь послать вам с Фрицем записку, в которой просил встретиться со мной у господина де Сартина.

— Накануне этого дня? — воскликнула г-жа Дюбарри. — Накануне дня, в который видели, как король направлялся к этой Таверне! О, теперь мне все ясно.

— Поскольку вам все ясно, сударыня, вы теперь видите, что мое участие заключалось только в передаче наркотика.

— И этот наркотик выручил нас.

Бальзамо опять предпочел подождать, поскольку ничего не знал.

— Я счастлив, сударыня, что сумел вам помочь, пусть даже невольно, — промолвил он.

— О, вы всегда были добры ко мне. Но вы можете сделать для меня гораздо больше, чем до сих пор. Ах, доктор, я была, выражаясь уклончиво, опасно больна и сейчас еще с трудом верю, что выздоровела.

— Сударыня, — заметил Бальзамо, — врач, поскольку тут и вправду присутствует врач, всегда спрашивает о подробностях болезни, которую ему предстоит лечить. Соблаговолите же рассказать мне как можно точнее, что вы испытывали, и, если возможно, постарайтесь не упустить ни одного симптома.

— Нет ничего проще, милый доктор или милый волшебник, как вам предпочтительней. Накануне дня, когда был использован этот наркотик, его величество отказался сопровождать меня в Люсьенну. Его лживое величество, сославшись на усталость, остался в Трианоне, чтобы, как впоследствии я узнала, поужинать с герцогом де Ришелье и бароном де Таверне.

— Ого!

— А теперь и вы понимаете! Во время ужина королю подлили любовное зелье, хотя он без того уже влюбился в мадемуазель де Таверне. Известно также, что на следующий день он не собирался ко мне. Он предполагал заняться этой крошкой.

— И что же?

— Он ею и занялся, вот и все.

— И что же там произошло?

— Вся трудность в том, что в точности узнать это невозможно. Хорошо осведомленные люди видели, как его величество направлялся к служебному флигелю, то есть к покоям мадемуазель Андреа.

— Мне известно где она живет. Что же было дальше?

— Дальше? В том-то и дело. Какой вы, граф, прыткий! Если король прячется, следить за ним небезопасно.

— И все-таки?

— Я могу сказать вам одно — его величество вернулся в Трианон среди ночи, в чудовищную грозу, бледный, трясущийся, и у него был жар, едва не перешедший в горячку.

— И вы полагаете, — улыбнувшись, осведомился Бальзамо, — что король напуган не только грозой?

— Да. Лакей слышал, как король несколько раз вскрикивал: «Мертва! Мертва! Мертва!»

Бальзамо хмыкнул.

— Это все наркотик, — продолжала графиня. — Ничто не нагоняет такого страха на короля, как мертвецы, а кроме мертвецов — картины смерти. Он увидел мадемуазель де Таверне спящую странным сном и решил, что она мертва.

— Да, именно мертва, — подтвердил Бальзамо, припомнивший, что в спешке он не разбудил Андреа, — или, во всяком случае, она выглядела как мертвая. Именно так! Дальше, сударыня, дальше.

— Итак, никто не знает, что на самом деле произошло той ночью, верней сказать, в начале ночи. По возвращении у короля начался чудовищный жар и нервные судороги, которые прошли лишь на следующий день, когда дофине пришла мысль открыть в покоях его величества занавеси, чтобы он увидел ласковое солнце, освещающее веселые лица. И все эти неведомые видения исчезли вместе с породившей их ночью. В полдень король съел бульона и крылышко куропатки, а вечером…