Прусская нить - Денис Нивакшонов
— Ну, теперь покоя не будет, — сказал он.
Анна высунулась из дома:
— Это что за безобразие? Готфрид, а ну тише, сестру испугаешь!
Но голос у неё был не сердитый, а скорее делано-строгий. Готфрид на секунду притих, а потом снова засвистел, но уже тише, осторожнее.
К вечеру Лена с Готфридом ушли. Анна-младшая проснулась, её снова покормили, запеленали, и она лежала в своей корзине, пускала пузыри и гукала, разглядывая потолок. Анна-старшая устала за день, сидела на лавке, вязала, изредка поглядывая на внучку.
Николаус курил. Трубка горела ровно, табак потрескивал, дым уходил в вечернее небо. Солнце уже село, но совсем не стемнело — на западе всё ещё держалась широкая оранжевая полоса, и небо над ней было нежно-зелёным, прозрачным, как вода в горном ручье.
— Хороший день был, — сказала Анна.
— Хороший, — согласился Николаус.
— Завтра что делать будешь?
— В мастерскую надо. Иоганн там без меня справляется, но заказ большой, помощь нужна.
— Возьми Готфрида, — предложила Анна. — Пусть посмотрит. Мальчишкам интересно. Да и прадеда с прабабкой увидит.
— Возьму, — кивнул Николаус. — Пусть привыкает. Может, и из него столяр выйдет.
— Или солдат, — тихо сказала Анна.
Николаус помолчал. Потом ответил:
— Не дай Бог.
Анна ничего не сказала, только руку супруга погладила. Знала, о чём он думает. Знала, как снятся ему по ночам кошмары, как он просыпается в холодном поту и долго смотрит в потолок, не в силах заснуть снова. Война не отпускала. Никогда не отпускает.
Они сидели молча, прижавшись друг к другу. В доме горела свеча, отбрасывая тёплый свет на стены. Где-то вдалеке лаяли собаки, перекликались ночные сторожа. Город засыпал.
Николаус курил и думал. Мысли текли медленно, как осенний мёд. О детях, о внуках, о мастерской, о том, что крышу надо бы подлатать до снега. О том, что Анна в последнее время кашляет по утрам — надо бы заварить ей трав, от простуды. О том, что жизнь проходит, а он и не заметил как. Кажется, только вчера был молодым солдатом, поддерживал артиллерийским огнём атаку пехоты под Мольвицем, а сегодня уже дед, сидит под яблоней с трубкой и смотрит, как внук свистит в свистульку.
Рука машинально гладила скол на трубке. Привычка, уже многолетняя. Он и не замечал, что делает это, пока Анна не сказала:
— Всё гладишь свою отметину.
Николаус посмотрел на трубку, на скол.
— Привык, — ответил он. — Она теперь как родная. Без этого скола будто и не та была бы.
Анна помолчала, потом сказала задумчиво:
— У каждого свой скол. У кого снаружи, у кого внутри.
Николаус повернулся к ней:
— Это ты к чему?
— Да так, — Анна пожала плечами. — К тому, что ты со своим сколом сроднился. А другие свои шрамы прячут, стесняются. А зря. Они же тоже часть нас.
Николаус смотрел на супругу и думал, какая же она мудрая, его Анна. Не училась нигде, книг мало читала, а понимает такие вещи, которые и учёным не всегда открываются.
— Ты у меня умная, — сказал он.
— А то, — усмехнулась Анна. — Только ты один это замечаешь.
Они снова замолчали. Догорала трубка, догорал день, догорала осень за окном.
— Анна, — позвал Николаус тихо.
— М?
— А ты никогда не думала… откуда я взялся такой?
Анна подняла на него глаза:
— В смысле?
— Ну, — Николаус замялся, подбирая слова. — Ты когда-то говорила… что странный я. Не как все. Что есть во мне что-то не здешнее.
Анна смотрела на супруга внимательно, ждала.
— Я и сам иногда думаю, — продолжал Николаус. — Будто есть во мне что-то… другое. Будто я что-то забыл. Что-то важное. А что — не вспомню.
Он замолчал, уставившись на трубку. В голове было пусто и одновременно полно — мыслей не было, только смутное, щемящее чувство. Будто он стоит на пороге чего-то, но дверь закрыта, и ключа нет.
Анна взяла его за руку, сжала крепко:
— Николаус, послушай меня. Ты — это ты. Мой муж, отец моих детей, дед моих внуков. Самый лучший человек, какого я знаю. И не важно, откуда ты взялся и что там забыл. Ты здесь. Сейчас. С нами. Этого довольно. Прошлое на то и прошлое, чтобы остаться в прошлом.
Николаус смотрел на супругу, и постепенно щемящее чувство отступало, таяло, как дым от трубки. Анна права. Какая разница, что там было? Главное — что есть. Она. Дети. Внуки. Этот дом. Эта яблоня.
— Ты права, — сказал он. — Глупости это.
— Глупости, — согласилась Анна. — Пойдём в дом, холодно уже.
Они поднялись, пошли в дом. Анна ушла в спальню, а Николаус задержался в горнице. Подошёл к колыбели, где спала Анна-младшая, поправил одеяльце. Посмотрел на спящее личико — крошечное, беззащитное, родное.
— Живи, — шепнул он. — Расти.
И пошёл спать.
Ночью Николаус проснулся от тишины.
Он лежал на спине, смотрел в потолок, залитый лунным светом. Анна тихо посапывала рядом, уткнувшись носом ему в плечо. За окном стрекотали сверчки — последние, осенние, уже сонные. Пахло ночной прохладой и сеном.
Мысль пришла сама собой, незваная, но отчётливая, как удар колокола:
«Интересно, кто-нибудь ещё будет держать эту трубку, когда меня не станет?»
Николаус усмехнулся в темноте. Глупая мысль. Трубка — это просто трубка. Продадут, потеряют, выбросят. Кому она нужна, старая, со сколом?
Но почему-то от этой мысли стало грустно. Будто он терял что-то важное, что-то, что должно было остаться после него. Не дом, не мастерскую, не даже детей с внуками — а вот эту самую трубку, тёмный морёный дуб, серебряный мундштук, скол на чашечке.
Николаус повернулся на бок, прижался к тёплому боку Анны и закрыл глаза.
— Спи, — шепнул он сам себе. — Всё хорошо.
И провалился в сон — глубокий, спокойный, без сновидений. Такой, какой бывает только у людей, проживших хороший день и знающих, что завтра будет ещё один.
Глава 79. Болезнь Анны
Зима пришла рано и неожиданно. Ещё вчера листья кружились в воздухе, солнце пригревало по-осеннему мягко, а сегодня небо заволокло тяжёлыми тучами, и с утра повалил снег — крупный, мокрый, липкий. Он падал хлопьями, залеплял окна, укрывал землю белым покрывалом, и к вечеру улицы Бреслау утонули в сугробах.
Николаус встретил эту зиму с привычной хозяйственной заботой — проверил, достаточно ли дров, утеплены ли окна, не дует ли где. Анна посмеивалась над ним: «Как старый крот, всё роешься, всё проверяешь». Но в её глазах светилась благодарность — знала,
