Прусская нить - Денис Нивакшонов
На пороге стоял Томас. Уставший, замёрзший, но сияющий так, что даже в сером утреннем свете было видно.
— Сын! — выдохнул он. — Сын, Николаус! Лена просила назвать Готфридом, в честь деда.
Николаус молчал. Смотрел на Томаса и не мог вымолвить ни слова. Потом шагнул вперёд и обнял зятя — крепко, по-солдатски, хлопнув по спине так, что тот охнул.
— Поздравляю, Лена как? — спросил Николаус, когда отпустил. Голос хрипел, сорванный волнением и бессонной ночью.
— Спит. Всё хорошо. Повитуха говорит — богатырь будет. — Томас замялся, потом добавил тише: — Я пойду, Николаус. Там ждут.
— Иди, — кивнул Николаус. — Иди, конечно.
Томас ушёл, увязая в свежих сугробах. Николаус закрыл дверь и долго стоял, прижавшись лбом к холодному дереву. В голове было пусто и одновременно полно — мыслей не было, только чувство. Огромное, тёплое, щемящее.
«Ещё один, — подумал он. — Ещё одна ниточка».
Через несколько дней, когда метели наконец унялись и мороз чуть отпустил, Николаус с Анной собрались к молодым. Анна несла узелок с гостинцами — пироги, крынку сметаны, сушёные яблоки.
В доме Томаса и Лены было тепло и влажно, пахло молоком, травами и тем особенным, младенческим запахом, который ни с чем не спутаешь. Лена встретила их у порога — бледная, с тёмными кругами под глазами, но счастливая до того, что светилась вся, как свечка.
— Папа! — она обняла отца, прижалась на мгновение, потом отстранилась и улыбнулась Анне: — Мама, ты уже видела, а папа ещё нет. Идёмте.
Она взяла отца за руку и повела в горницу. Анна пошла следом, улыбаясь чему-то своему.
Колыбель, которую Николаус смастерил ещё осенью, как только узнал, что Лена с Томасом ждут ребёнка — стояла у печи. Он тогда неделю просидел в мастерской по вечерам, вымерял, шлифовал, вырезал яблочки на спинке. Анна ворчала, что супруг спит мало, но Николаус только отмахивался: «Успею выспаться. А внуку колыбель нужна хорошая, не абы какая».
Лена подвела отца к колыбели, откинула кружевной полог.
— Смотри, папа.
Николаус смотрел.
Готфрид был крошечный, сморщенный, красный, как рак, с кулачком, засунутым в рот. Спал, чуть посапывая, и ресницы у него были длинные-длинные — как у Лены в детстве. Волос на голове почти не было, только светлый пушок, и казалось, что голова у него слишком большая для такого маленького тельца.
— Можно? — спросил Николаус шёпотом.
Лена кивнула, помогла — подложила руку, напомнила, как правильно, чтобы головку поддержать.
И вот Николаус впервые в жизни держал внука.
Тяжесть была почти невесомой. Почти. Но руки его — руки, которые таскали пушки, которые держали топор и рубанок, которые сжимали шпагу в рукопашной, — эти руки вдруг стали каменными от напряжения. Он боялся сжать, боялся уронить, боялся даже дышать.
Николаус смотрел на крошечное лицо и видел: нос — мамин, курносый и смешной. А вот разрез глаз… Его. Гептинговский. Та же форма, тот же рисунок бровей, который он сотни раз видел в зеркале.
В горле встал ком. Твёрдый, горячий, непроглатываемый. Николаус хотел что-то сказать, но голос сорвался. Он просто стоял, держал это тёплое, живое, посапывающее существо, и чувствовал, как по щеке ползёт слеза.
Лена заметила, тронула за рукав:
— Пап… Ты чего?
— Ничего, — хрипло ответил Николаус. — Радуюсь.
Он постоял ещё немного, потом осторожно, бережно, как величайшую драгоценность, вернул маленького Готфрида в колыбель. Быстро отвернулся к окну, делая вид, что разглядывает узоры на стекле.
Анна подошла, встала рядом, погладила по спине. Молча. Понимающе.
Зима тянулась долго, но Николаус теперь часто отлучался из дома — захаживал к молодым. То дров подвезёт, то санки починит, то просто посидит, поглядит на внука.
Сначала он боялся брать маленького Готфрида на руки — всё казалось, что сделает что-то не так. Но Лена ловко подсовывала ему завёрнутого младенца: «Подержи, пап, мне надо кашу помешать». И он держал. Сначала замирая, потом всё спокойнее.
Однажды Готфрид, наевшись, заснул у деда на руках. Николаус сидел неподвижно полчаса, боясь шелохнуться, даже дышал через раз. Анна, застав его в этой позе, фыркнула в кулак:
— Сидишь как истукан. Отсохнет всё.
— Пусть, — ответил Николаус шёпотом. — Лишь бы не разбудить.
Анна покачала головой, но в глазах у неё было тепло.
Весной, когда сошёл снег и зазеленели первые листья, Николаус принёс новый подарок.
Он вырезал его сам, в мастерской, по вечерам, когда основная работа заканчивалась. Долго вымерял, шлифовал, доводил до ума. Получилась небольшая фигурка из дуба — солдатик. Не игрушечный, нет. Скорее оберег. В мундире, с ружьём, но с добрым, почти улыбающимся лицом. Никакой угрозы, только память.
— Это Готфриду, — сказал он. — Пусть лежит в колыбельке. Оберег.
Лена взяла фигурку, повертела в руках, разглядывая тонкую работу. Потом подняла глаза на отца:
— Пап, ты же не любишь вспоминать войну.
Николаус помолчал. Потом ответил:
— Я не войну вспоминаю. Я — вас. Чтобы помнил, что его дед был солдатом, но вернулся домой.
Готфрид в этот момент, будто поняв, загукал и потянул ручки к фигурке. Лена улыбнулась, хотя глаза у неё блестели, положила солдатика в колыбель. Анна, стоявшая в дверях, украдкой вытерла уголок глаза краем фартука.
Осенью 1771 года Лена пришла к отцу одна, без сына. Села рядом на лавку у дома, где Николаус курил, глядя на облетающую яблоню. Молчала долго, теребила край платка.
— Ты чего? — спросил Николаус.
— Пап… — Лена вздохнула глубоко. — Я опять.
Николаус не сразу понял. Потом до него дошло.
— Снова?
Лена кивнула, улыбнулась виновато:
— Томас радуется. А я боюсь. Вдруг не справлюсь? С двумя-то?
Николаус убрал трубку, обнял дочь за плечи, притянул к себе.
— Справишься, — сказал он твёрдо. — Ты у нас сильная. В мать.
— А ты поможешь?
— А то.
Анна-младшая родилась в мае 1772 года.
Весна в тот год выдалась ранняя, тёплая. Яблоня во дворе Николауса стояла вся в бело-розовом облаке, пчёлы гудели, и воздух был сладким до головокружения.
Томас прибежал счастливый, запыхавшийся, прямо с порога закричал:
— Дочка! Николаус, у нас дочка!
— Как назвали? — спросил Николаус, хотя уже знал ответ.
— Анной! В честь тёщи!
Николаус кивнул, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди.
Он пошёл к молодым — теперь уже уверенно, не как в первый раз. Взял на руки крошечную девочку — ещё меньше, чем Готфрид когда-то, легче, будто пёрышко. Смотрел в сморщенное личико и не мог насмотреться.
Бабушка Анна стояла рядом, сияла так, что морщины вокруг глаз стали глубже, но красивее.
— Ну, здравствуй, тёзка, — сказала она
