Прусская нить - Денис Нивакшонов

Николаус поднял глаза. Взгляд хозяина был понимающим, своим.

— Под Лейтеном были? — спросил тот.

— Был. И под Лобозицем, и под Кунерсдорфом, — ответил Николаус коротко, как отвечают солдаты, не любящие долгих рассказов.

Хозяин кивнул, и на мгновение в лавке повисло молчание — то особое, солдатское, когда слова не нужны.

— Я под Лейтеном ногу потерял, — сказал хозяин тихо. — Не совсем, но хромаю, как видите. Потому и в торговлю подался. В каких войсках довелось?

— В артиллерии, — коротко ответил Николаус.

— Артиллеристы народ основательный, — улыбнулся хозяин. — Им и трубка нужна основательная. Не какая-нибудь глиняная одноразовая, а на всю жизнь.

Николаус снова посмотрел на трубку. Она лежала в его руке, тяжёлая, надёжная, и от неё исходило какое-то тепло — не физическое, а душевное, что ли. Будто он держал не просто кусок дерева с серебром, а что-то большее.

— Сколько? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Хозяин назвал цену. Николаус внутренне присвистнул — дорого. Для столяра, конечно, не разорительно, но и не мелочь. На эти деньги можно было купить новый инструмент, или добрые сапоги, или пару месяцев кормить семью.

Внутренний голос заворчал: «Ты что, с ума сошёл? Никогда не курил, и вдруг — такая трата. Анна скажет — транжира. На что она тебе?»

Но рука не выпускала трубку. И чем дольше он её держал, тем яснее понимал — это его вещь. Не объяснить почему. Просто — его.

Николаус вспомнил слова Фрица: «Хорошая вещь сама тебя находит». И ещё: «Трубка — на всю жизнь. Переживёт и тебя, и детей твоих, если беречь».

— Беру, — сказал Николаус и сам удивился твёрдости своего голоса.

Хозяин довольно кивнул, будто иного ответа и не ждал. Он ловко завернул трубку в мягкую холстину, перевязал бечёвкой и протянул Николаусу.

— Табак какой предпочитаете? — спросил он. — Для начала советую самый простой, виргинский. Не крепкий, не сладкий — в самый раз, чтобы привыкнуть.

— Давайте, — согласился Николаус. — И ещё… как её раскуривать? Я, признаться, не курил никогда. Так, баловался с товарищами.

Хозяин улыбнулся:

— Набьёте не туго, чтобы тянулось, раскурите от лучины или свечи — и всё. Первые затяжки тяжёлые будут, кашлять станете. А потом привыкнете. И запомните: трубка — она как жена. Любить надо, холить, чистить после каждой курки. Тогда и служить будет долго.

Николаус расплатился, спрятал свёрток в сумку и вышел из лавки. На улице уже смеркалось, зажигались первые фонари, где-то вдалеке перекликались ночные сторожа.

Он шёл домой, прижимая сумку к боку, и чувствовал себя мальчишкой, который стащил у отца запретную сладость. На душе было легко и празднично — впервые за долгое время он купил вещь не для дела, не для работы, не для семьи, а просто для себя.

У старого дуба на окраине города он не выдержал — сел на лавочку, достал свёрток, развернул холстину. В сгущающихся сумерках трубка выглядела ещё благороднее — тёмное дерево впитало последние лучи заката и светилось изнутри янтарём. Серебро мягко поблёскивало, три дубовых листочка словно шевелились на ветру.

Николаус вертел трубку в руках, гладил гладкую чашечку, пробовал, как ложится в пальцы, как мундштук прикусывается. Хороша. До чего же хороша!

Домой он влетел почти бегом. Анна уже хлопотала у печи, пахло тушёной капустой и жареным луком.

— Ну что, пришёл, бродяга? — встретила она его. — Нитку купил?

Николаус молча выложил на стол моток суровой нитки, потом гвозди, потом кусок орехового дерева. Анна одобрительно кивнула.

— Молодец. А это что? — она кивнула на свёрток, который супруг всё ещё прижимал к груди.

Николаус, как фокусник, развернул холстину и положил трубку на стол. Анна замерла, разглядывая.

— Ой, — выдохнула она. — Какая красивая!

Анна взяла трубку в руки, повертела, поднесла к свече, разглядывая гравировку.

— Трубка? Ты купил трубку? — В голосе было удивление, но не осуждение. — Ты же никогда не курил.

— Фриц наговорил на свадьбе, — усмехнулся Николаус, чувствуя себя немного виноватым, но больше довольным. — Вот, думаю, пора. Для солидности.

Анна смотрела на него, на трубку, и вдруг улыбнулась:

— Ну, для солидности так для солидности. Красивая, правда. Дорогая, поди?

— Не дёшево, — признался Николаус. — Но зато на всю жизнь. Хозяин сказал — морёный дуб, из болот, века прослужит.

— Ну, раз на всю жизнь — тогда ладно, — Анна вернула трубку. — Только не дыми в доме, как сосед Шульц. А то знаешь, у него весь дом провонял — ни сесть, ни встать.

— Не буду, — пообещал Николаус. — На улице буду.

Анна посмотрела на трубку, на мужа и вздохнула:

— Ладно уж, сегодня, для первого раза, можешь здесь попробовать. Но чтоб впредь — на улицу!

После ужина она, уставшая за день, ушла в спальню. Николаус остался один в горнице. Дрова в печи догорали, угли светились тёплым красным светом, в комнате было тихо, только часы тикали на стене.

Он достал трубку, табак — хозяин положил ему небольшой свёрток, "на пробу". Набивать пришлось долго — пальцы не слушались, табак сыпался на стол, крошки прилипали к рукам. Наконец кое-как утрамбовал, сунул в рот мундштук, подвинулся к столу, раскуривая от свечи.

Первая затяжка была ужасна. Дым ударил в горло, в лёгкие, Николаус закашлялся так, что из глаз брызнули слёзы. Он откашлялся, вытер глаза, снова попробовал. Легче. Ещё раз — и вдруг пришло странное, тёплое, успокаивающее чувство.

Трубка курилась ровно, мягко. Дуб нагрелся, но не обжигал, мундштук оставался прохладным. Дым поднимался к потолку, таял в полумраке, пахло деревом и чуть-чуть мёдом.

Николаус сидел в кресле, смотрел на угли, курил. Мысли текли медленно, лениво. Вспомнилась война, Йохан, Фриц, как они сидели у костра после боя под Лейтеном, и Фриц тогда тоже курил и травил байки. Йохан молчал, грел руки у огня. А он, Николаус, просто сидел и слушал.

Хорошее было время. Тяжёлое, страшное, но хорошее. Потому что друзья были вместе.

Он затянулся ещё раз, выдохнул дым. Трубка в руке грела, успокаивала. Николаус вертел её, любовался гравировкой, гладил гладкую чашечку. Хороша…

И тут случилось это.

Он задумался, глядя на огонь, и рука, державшая трубку на колене, чуть расслабилась. Трубка качнулась, соскользнула — и с глухим, отчётливым стуком упала на пол.

Николаус вздрогнул, мгновенно наклонился, схватил трубку. Сердце ухнуло куда-то вниз. Он поднёс её к свече — и похолодел.

На чашечке, сбоку, красовался небольшой, но отчётливый скол. Крошечный кусочек дерева откололся, оставив после себя неровную, светлую зазубрину. Форма её была странной, неправильной — она напоминала крошечный остров на карте неведомого моря.

— Чёрт! — вырвалось у