Морской царь - Евгений Иванович Таганов

Но Дарника слова Лидии задели. Ночью он долго лежал без сна, обдумывая их. Действительно ни в магометанстве, ни в иудействе, ни в маздаимстве, ни в тэнгрийстве ничего подобного с христианскими пещерами нет. Дело было даже не в пользе таких молитвенников для собственного княжества. Замечательный выход-лазейку в этом он нашёл для себя самого.

С приездом Смуги ему теперь приходилось с тревогой задумываться о будущем — неужели он обречён ещё много лет тащить эту лямку: заключать союзные договоры, добывать в казну деньги, готовить себе наследников, просчитывать, как будут отзываться среди подданных его действия. Спрятаться ото всего и от всех в какую-нибудь землянку или пещеру и при этом заслужить славу святого старца — ничего лучше этого и представить невозможно. Но вот когда случится это счастье? Проклятые женщины — он же ещё много лет не сможет без них!

Среди приятных изменений было то, что впервые ему не приходилось задумываться о деньгах. Княжеские мастерские наконец прекратили бесплатно работать на войско и стали поставлять сукно, войлок, одежду, сапоги, шапки, ковры, книги, сёдла, колесницы, повозки, одеяла, подушки, деревянную и глиняную посуду, плуги, топоры, лопаты, кирки на продажу, что потихоньку стало наполнять княжескую казну. И дарпольские сребки держались один в один с дирхемами даже у иудейских менял.

«Устав воеводы» и опросные листки стратигессы за истёкших полгода сделали своё дело — шло активное размежевание на чистых и нечистых, на тех, кто хотел возвысится, и тех, кому это было лень. У опросных листков оказалось ещё одно побочное свойство: запись каждого дарпольца на словенском языке помогла одержать окончательную победу словенскому языку над другими языками — записанные словенскими буквицами ромейские и хазарские слова тут же становились словами словенскими.

Воеводская школа подготовила десятки грамотеев, которые не только умели читать и писать, но и покупали книги, что выходили из-под перьев переписчиков стратигессы. Пока князь с соратниками бороздили морские воды, воеводы и тиуны Дарполя общались с купцами и заезжими странниками, разглядывали на хазарских картах путь княжеской флотилии, спорили о достоинствах и недостатках разных верований, заказывали себе изысканную одежду и более дорогое оружие, учили боевым умениям пришлых ополченцев, и, в конце концов, превратились в «новую знать», которая уже свысока посматривала не только на любых новичков, но и на «морских ветеранов» прибывших с князем. Этому высокомерию не могло помешать, даже двойное жалованье выплаченное всем походникам.

Ещё одной напастью в связи с возросшей грамотностью стали бесчисленные письменные доносы, ожидавшие Дарника по приезду — то самое злопыхательство, от которого остерегали князя «курицы» только в письменном виде. Тут хорошо выручил Дарника Корней, объявив, что всегда по почерку можно определить автора доноса, и провёл два показательных дознания, найдя по почерку жалобщиков, оказавшимися двумя полусотскими.

При дальнейшем дознании, выяснилась полная чепуха их жалоб. По княжьему приговору их просто лишили воеводских званий и жалованья, переведя в разряд рядовых ополченцев — мол, начинайте свою службу с самого начала. И потянулись оба горделивых полусотских на кормёжку в ополченские поварни и весь Дарполь смотрел, как они тащат из поварни миски укутанные в полотенца с едой для своих жён. Урок для всей «новой знати» вышел самым поучительным.

Ну, а для более простых насильников и убийц по-прежнему существовали «Удачный полёт» и «Белая вдова», если не находилось желающих заплатить за них 100 сребков виры, то они быстро оказывались в петле или с отрубленной головой. Рыбья Кровь охотно шёл навстречу кровожадным пожеланиям горожан и раз в неделю обязательно устраивал им такое отсекновение глупых бедовых голов.

А казнить уже было за что. Указ о расторжении браков хорошо выглядел на пергаменте, но на деле, когда вернувшиеся ратники обнаружили, что их жёны живут в их домах с другими мужьями, обернулось настоящей резнёй — мало нашлось добряков смиренно принимающих измену своих половин, да ещё переселяться из отдельных камор в многоместные гридницы. В этом смысле подбросила соломы в костёр и хоругвь липовцев — никто об их зимнем жилье не позаботился, прямо по живому пришлось их размещать во всех гостиных дворах, школах и даже поварнях.

Ещё одной заморочкой для князя стали оруженосцы. Почти полное отсутствие людей для услужения (невольники работали на город), надоумило столичных воевод превращать в таких слуг своих оруженосцев с их жёнами, селили их прямо рядом с собой в Длинных домах и требовали, чтобы те во всём помогали по хозяйству. Ропот об этом оруженосцев князь слышал ещё в Заслоне, но только на месте оценил размах происходящего. Распорядился без всяких церемоний:

— Войсковым казначеям изымать деньги из воеводского жалованья и выплачивать их помесячно «услужникам»: с сотского по три сребка оруженосцу и два — его жене, с хорунжего по шесть и четыре, с тысячского по девять и шесть сребков.

Не забыл и себя, положил Афобию двенадцать сребков, а его жене по восемь сребков, хотя те к княжеским хоромам касательства не имели.

— Это вам за Ырас и Дьянгой, — ответил он на возражения оруженосца.

Разумеется, воеводам такое изъятие из жалованья понравиться не могло, некоторые даже попытались своих оруженосцев отселить от себя, но князь своего указа исправлять не стал: хочешь — не хочешь, а плати! И недовольство прекратилось, наоборот, воеводы даже вошли во вкус от такого своего командирства, ведь теперь они могли это делать на полном основании.

— Смотрите, не переусердствуйте, — счёл нужным предупредить их Рыбья Кровь. — Оруженосец не раб, в бою ему придётся прикрывать вам спину, так что сами думайте.

По сравнению с двумя сребками в месяц, которые платили ратнику-второгодку и полной бесплатности ополченца, это была огромная сумма, но никто особо не возмущался, ибо находились уже такие ополченцы и второгодки, что ухитрялись зарабатывать больше любого полусотского, а то и сотского.

Прибытие княжича Смуги, сначала всех сильно взволновавшее, быстро вошло в привычную колею: ну, княжич, ну, наследник князя, ну, приятный отрок, прошедший несколько пленений и продаж, ну, много знает и ведёт себя по-княжески… Но ему только двенадцать лет и трудно судить, что из него получится.

Рыбья Кровь испытывал к сыну двойственное чувство: и доволен был, что Смуга прошёл нелёгкое пленение, и злился от того, что пришлось столько всего предпринимать для его освобождения. Настораживало и отношение Смуги к Милиде и сводным братьям. Три года назад княжич с юной тервижкой были лучшими друзьями, сейчас же только вежливость и отстранённость, как со стороны Смуги, так и со стороны жены, ревнующей к своим сыновьям великовозрастного пасынка. С Ольданом и