Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

во всяком случае, не привлекавшие нашего внимания»136. Тут мы обнаруживаем «напластование, или, скорее, тесное слияние многих идей, которые в диссоциированном виде, казалось бы, являются логически противоречивыми»137. И именно здесь, в наших психических глубинах, мы индивидуальны, мы истинны и свободны, мы тут воистину живем и творчески длимся. К сожалению, мы редко здесь общаемся с самим собой, предпочитая пребывать в поверхностных слоях психики, а когда «пытаемся вернуться к самим себе после экскурсии по внешнему миру, чувствуем себя связанными по рукам и ногам»138.

§ 132в

Что базово и «свободно» управляет нами? Ясное дело, «порыв», «поток». Но какова его психография? «Вся неясность вопроса, – объясняет Бергсон, – вытекает из того, что и приверженцы, и противники свободы воли представляют себе процесс принятия решения как колебание в пространстве, тогда как в действительности он является динамическим процессом, в котором «я» и сами мотивы находятся в непрерывном становлении, подобно настоящим живым существам». «…Свободное решение исходит от всей души в ее целостности. Наши поступки тем более свободны, чем больше динамическая группа переживаний, с которыми они связаны, стремится отождествиться с нашим основным „я“»139. Таким образом, управляющим объявляется наше «основное „я“», «глубокие состояния нашей души»140.

Но на управленческую функцию есть и другой кандидат – «воля». Она, оказывается, «способна желать ради самого желания и объяснять совершившийся факт его предпосылками»141. «Психическая сила, заключенная в душе, подобно ветрам в пещере Эола, как будто только и ждет случая вырваться оттуда наружу. Воля надзирает за этой силой, открывает ей время от времени выход, соразмеряя затраты с желаемым эффектом»142. «Внезапное вмешательство воли – словно государственный переворот; и его предчувствует наш рассудок, который заранее оправдывает его с помощью точного рассуждения»143.

Изрядной психической энергией у Бергсона наделены «чувства». Они способны «постепенно приводить нас к определенному решению»144. Они суть «устремления». Чувство радости, например, есть «устремление нашего сознания к будущему. Наши идеи и ощущения следуют при этом друг за другом со все большей быстротой, словно теряя в весе в этом устремлении. Наши движения не стоят уже нам тех же усилий. Наконец, когда мы охвачены чувством крайней радости, наши восприятия и воспоминания приобретают неуловимый качественный оттенок, похожий на ощущение тепла и света»145. Напротив, «чувство печали есть устремление к прошлому, обеднение наших ощущений и представлений…»146.

§ 132 г

Похоже, у Бергсона можно различить некую иерархическую дистанцию между ощущением, чувством и эмоцией»147.

У Бергсона я обнаружил то, что всегда считал исключительно открытием Симонова: деление на подсознательное и сверхсознательное. Рассуждая о двух формах морали, философ замечает, что «своеобразие и фундаментальность обязанности, привязанной к приказу, состоит в том, что она субинтеллектуальна», а действенность морального призыва обусловлена эмоцией, которая «есть больше чем идея: она суперинтеллектуальна»148 (курсив мой. – Ю. В.). Тут, правда, только лишь мелькнула мелодия, она никак не разрабатывается, а стало быть, нет никакого теоретического открытия. Но предчувствие уже озвучено, и подсознательное и сверхсознательное размещены вроде бы на вполне соответствующих им нотных линиях психики. Сказано также, что идея есть «проекция на интеллектуальной плоскости совокупности тенденций и стремлений, из которых одни находятся над, а другие под чистым умом»149 (курсив мой. – Ю. В.).

Я собирался еще говорить с Лаодамом о классификации потребностей и о самом продуктивном в его симфонической сонате – об описании эволюционного движения. Но тут в моем сознании спроецировалось… не знаю, сверху или снизу:

Там перед ярко блестящим ее очагом ты увидишь

С чудным искусством прядущую тонкопурпурные нити

Подле колонны высокой, в кругу приближенных служанок…

Мимо царя ты пройди и, обнявши руками колена

Матери милой моей, умоляй, чтоб она поспешила

День возвращенья в отчизну тебе даровать, чужеземцу150.

Боже правый! – испуганно подумал я. Я совсем забыл о царице!

Глава четырнадцатая

Арета

§ 133

Арета – племянница и супруга царя феаков Алкиноя.

…С ней Алкиной сочетавшись,

Так почитает ее, как еще никогда не бывала

В свете жена, свой любящая долг, почитаема мужем;

Нежную сердца любовь ей всечасно являют в семействе

Дети и царь Алкиной; в ней свое божество феакийцы

Видят и в городе с радостно-шумным всегда к ней теснятся

Плеском, когда меж народа она там по улицам ходит.

Кроткая сердцем, имеет она и возвышенный разум,

Так, что нередко и трудные споры мужей разрешает1.

Как меня угораздило о ней забыть? Именно с Ареты Одиссей начал свои феакийские беседы. То есть, следуя совету Навсикаи, молитвенно обнял колени царицы2.

Как я смел забыть о ней? Именно она поднесла Одиссею дары:

…И в ковчег положила подарки,

Золото, ризы и все, что ему феакийские мужи

Дали; сама ж к ним прибавила верхнее платье с хитоном3.

Впрочем, я тут же стал себя оправдывать: Арета – это психология, и разве во всех философских владениях, которые я посетил, я не расспрашивал в том числе и о психологии? Разве не говорил я, что философия XX века преобладающе психологична? Разве не психологические мотивы я особенно выделял в музыке Шелера, Ясперса и Бергсона?

Но «сверху» над моим сознательным оправданием посмеялись, а «снизу» строго напомнили: колен-то не преклонил! Ну ладно вам, ладно. Признаюсь, что посчитал Павла Симонова психологически самодостаточным и исчерпывающим для меня. Но теперь, пребывая в симфоническом настроении и уже завершая свой путь по феакийкой Схерии, вижу, что надо, наверное, вернуться назад и преклонить колени хотя бы перед тем, над которым я во второй главе критически возвысился: тоталитарист, дескать, и ормологический путаник. Вдруг в этом очаговом пепле и в этой путанице я теперь обнаружу горсти золотого песка, которые даже Симонов не заметил. И ведь знаю, что обнаружу непременно.

А заодно поклонюсь Юнгу и Адлеру, которых, как мне известно, Симонов почти не изучал.

Заверяю вас, что, подобно Одиссею, кланяться им я буду с весьма корыстным завершением моей молитвы:

«Мне ж помогите, чтоб я беспрепятственно мог возвратиться

В землю отцов, столь давно сокрушенный разлукой с своими»4.

Так довольно общо просил Одиссей. А я попрошу конкретнее. Меня интересуют три вещи: 1) описания психических конструкций, 2) «психические динамики», которые удалось разглядеть, но, пожалуй, больше всего – 3) те неясности, которые остаются в исследовательской душе после знакомства с