Михаил Шевердин - Перешагни бездну

Порой сквозь розоватую бледность лица мисс Гвендолен просту­пал румянец, а в безмятежной синеве глаз вспыхивали стальные искорки. Тогда мистер Эбенезер про себя называл свою экономку «молнией, смазанной жиром».

Сахиб Джелял не подозревал о «жирной молнии», но он позво­лял себе исподтишка любоваться тем пламенем, которое загоралось на лице «пери пешаверского бунгало». Он с самомнением считал, что это происходит при его появлении в Белой гостиной.

Сахиб не скрывал, что oн ценитель женщин. Никто не посмел бы сказать про него, что он сластолюбив. Он умел восхищаться женской красотой и делал это вполне респектабельно.

В Сахибе Джеляле, этом поистине восточном человеке, азиате, было что-то проникновенное, душевное. Сам мухаммеданин больше, чем Мухаммед, он, казалось бы, должен презирать женщину, а вот он сумел разглядеть в мисс Гвендолен-экономке несчастное сущест­во. Он пожалел её, и человечность его пробудила в ней ответные чувства.

Возможно, потому Сахиб Джелял не заметил в первое время, что его изучают, пристально, придирчиво.

Мисс Гвендолен знала бухарского купца Сахиба Джеляла, по­ходившего на блистательного индостанского раджу, но отнюдь не на торговца овчинами, кожами и кишками, наживающегося на ко­лониальных подрядах. При его появлении мисс Гвендолен прони­зывала дрожь, подобная той, которая охватывает дичь в лапах хищника. Сахиб Джелял вторгался в самые скрытые уголки души. Гвендолен казалось, что он читает её мысли. И она вдруг делалась разговорчивой и даже чуть болтливой — мысленно она очень руга­ла себя за это — и говорила такие вещи, о которых предпочитала обычно молчать. Ей Сахиб Джелял казался стоящим выше всех азиатов, почти сверхчеловеком, мудрецом, философом, и, хоть он был, конечно... как бы сказать... дикарем, она искала в нём сочув­ствия единомышленника,

—  Мне стыдно за англичан,— говорила она вкрадчиво,— вполне естественно, что мы, белые, из гуманных побуждений вытаскиваем туземцев из болота дикарства и людоедства. Ужасно другое — ед­ва респектабельный, цивилизованный бри-танец попадает па Восток, как сам мгновенно дичает, теряет облик человеческий. Отвратитель­но! Топчет христианскую мораль. Отнимает у туземца жену, доче­рей. Разврат! Распущенность!

С дрожью отвращения в голосе она осуждала полицейские ко­лониальные порядки, выколачивание налогов под дулами пулеме­тов, разжигание межплеменной розни, убийства из-за угла, интри­ги, произвол. С возмущением она заявила:

—  Наши тупицы   знают лишь   пули и бич!    Падайте ниц!   На колени! А не понимают, что даже самые темные дикари раскусили нас, отлично   видят слабости белых, их пороки, неумение перено­сить климат... А тут еще перед глазами вся-ких этих индусов, пер­сов, китайцев соблазнительный пример Советов. Русские насажда­ют у себя образцы социальной справедливости.

Мисс Гвендолен спохватилась, сделав вид, что наговорила лиш­него. Настораживал удивительно равнодушный тон и то, что выво­ды её мало вязались с обликом бело-розового ангела.

—  И они восстанут, и Британская империя потерпит крушение... благодаря нашей глупости.

Сахиб Джелял не возмущался и не спорил. Он предпочитал не спорить с такой очаровательной особой. Он не хотел, вероятно, ви­деть в мисс Гвендолен политика, а тем более чиновника. Разве чи­новники имеют такие голубые глаза и бело-мра-морные ручки? Он весь подпадал под её очарование.

—  Иметь совесть? — спрашивала она его, словно читая в глазах его невысказанный вопрос. — Я давно поняла, что не могу позволить себе такую роскошь. В нашем мире мы поклоняемся извечным бо­гам. О, эти боги владычествуют над людьми с тех пор, как человек встал на задние ноги   и пошел.   Эти боги — алчность, злоба, ску­пость, честолюбие, лесть, обман, лицемерие. Мы, англосаксы, жре­цы этих богов!   Мы сеем   здесь, на Востоке, смуту,   а пожнем от­чаяние...

Она выпивала еще рюмочку и подсаживалась поближе к Сахи­бу Джелялу и заглядывала в его черные глаза. Вся она делалась теплее, обворожительнее.

Гвендолен старалась показать, что она так одинока в бунгало скучного мистера Эбенезера Гиппа и потому столь чувствительна к самым малым проявлениям дружбы.

В такие моменты в ней не было и намека на высокомерие, ко­торое столь обычно в европейцах при общении с туземцами. Ей не претило; что задушевным собеседником её был азиат. Её не забо­тило, что она выдает себя, потому что её совсем не трогала судь­ба азиатов.

Она как-то даже проговорилась:

— Вы знатный! Богач! Крез! Вы первый заинтересованы в твер­дой    руке, но... не грубой!   Не правда ли?   Колониями   мы будем управлять железным кулаком... в бархатной перчатке.

— Да, добродетель и власть несовместимы.

Туманные слова эти остановили мисс Гвендолен, и она весело защебетала что-то о прелестных пейзажах долины Ганга.

Ей льстило, что она сумела очаровать этого удивительного азиа­та, умного, необыкновенного, для которого она сделалась прекрас­ной и желанной настолько, что он не замечал в сиянии её глаз ве­роломства.

Жалостью проникался суровый Сахиб Джелял к этой совсем молодой еще жен-щине, взращенной в тепличных условиях, утончен­но воспитанной, получившей хорошее образование и вынужденной коротать лучшие годы в скучном бунгало, в постоянном общении со скучным «по-и-куто» — коротконогим, некрасивым душой и те­лом чиновником.

Порой Сахибу Джелялу казалось, что мисс Гвсндолен-экономкапросто ищет человеческой ласки... Так и не известно: приласкал ли он её и приняла ли она от него ласку...

Знал ли мистер Эбенезер Гипп об их отношениях? Вернее всего нет. Да если бы и заметил   что-либо, он ни за что   бы не поверил.

Но однажды, когда гости уехали из бунгало, он счел нужным предостеречь свою экономку:

—  Не кажется ли вам, Гвендолен, что...

—  Вы имеете в виду господина Сахиба Джеляла?

—   Гм, он, так сказать, несколько фамильярен. И я думаю...

—  Когда мне   целует   руку туземец,— оборвала   мисс Гвендо­лен,— я не могу отделаться от ощущения, что меня лизнула гряз­ная собака.

—  М-да, такая   общиплет   любого цыпленочка,— пробормотал мистер Эбенезер Гнпп, не без робости взирая на свою экономку.— Общипает  начисто, чтобы он ходил голеньким.

—  Вы, кажется, что-то   сказали? — спросила   небрежно   мисс Гвендолен. — Нельзя ли членораздельнее! Или вы находите что-ли­бо предосудительное в моем обращении с туземцами?

Мистер Эбенезер вслух произнес:

—  Клянусь, если бы в иезуитском ордене Иисуса держали женщин-монахинь, то генералом ордена назначили бы вас, Гвендолен.