Луна и Смерть - Федерико Гарсиа Лорка

слепи ты чистой наготою —

как игла агавы в лозах над водою.

Дай тоской забыться на планете дальней —

но не помнить кожи холодок миндальный.

III

Газелла об отчаявшейся любви

Не опускается мгла,

чтобы не смог я прийти

и чтобы ты не смогла.

Все равно я приду —

и пускай скорпионом впивается зной.

Все равно ты придешь,

хоть бы губы сжигал тебе дождь соляной.

Не подымается мгла,

чтобы не смог я прийти

и чтобы ты не смогла.

Я приду,

бросив жабам изглоданный мой огнецвет.

Ты придешь

лабиринтами ночи, где выхода нет.

Не опускается мгла,

не подымается мгла,

чтобы я без тебя умирал,

чтобы ты без меня умерла.

IV

Газелла о скрытной любви

В венок я вплел тебе вербену

лишь ради

колокола Велы.

Гранада, затканная хмелем,

луной отсвечивала белой.

Сгубил я сад мой в Картахене

лишь ради

колокола Велы.

Гранада раненою серной

за флюгерами розовела.

И ради колокола Велы

я этой ночью до рассвета

горел в огне твоего тела,

горел – и чье оно, не ведал.

V

Газелла о мертвом ребенке

Каждую ночь в моей Гранаде,

каждую ночь умирает ребенок.

Каждую ночь вода садится

поговорить о погребенных.

Есть два ветра – мглистый и ясный.

Крылья мертвых – листья бурьяна.

Есть два ветра – фазаны на башнях

и закат – как детская рана.

Ни пушинки голубя в небе —

только хмель над каменной нишей.

Ни крупинки неба на камне

над водой, тебя схоронившей.

Пала с гор водяная глыба.

Затосковали цветы и кони.

И ты застыл, ледяной архангел,

под синей тенью моей ладони.

VI

Газелла о горьком корне

На свете есть горький корень

и тысячи окон зорких.

Нельзя и рукой ребенка

разбить водяные створки.

Куда же, куда идешь ты?

Есть небо пчелиных оргий —

прозрачная битва роя —

и горький тот корень.

Горький.

С изнанки лица в подошвы

стекает осадок боли,

и ноет обрубок ночи

со свежей слезой на сколе.

Любовь моя, враг мой смертный,

грызи же свой горький корень.

VII

Газелла о воспоминании

Останься хоть тенью милой,

но память любви помилуй —

черешневый трепет нежный

в январской ночи кромешной.

Со смертью во сне бредовом

живу под одним я кровом.

И слезы вьюнком медвяным

на гипсовом сердце вянут.

Глаза мои бродят сами,

глаза мои стали псами.

Всю ночь они бродят садом

меж ягод, налитых ядом.

Дохнет ли ветрами стужа —

тюльпаном качнется ужас,

а сумерки зимней рани

темнее больной герани.

И мертвые ждут рассвета

за дверью ночного бреда.

И дым пеленает белый

долину немого тела.

Под аркою нашей встречи

горят поминально свечи.

Развейся же тенью милой,

но память о ней помилуй.

VIII

Газелла о темной смерти

Хочу уснуть я сном осенних яблок

и ускользнуть от сутолоки кладбищ.

Хочу уснуть я сном того ребенка,

что все мечтал забросить сердце в море.

Не говори, что кровь жива и в мертвых,

что просят пить истлевшие их губы.

Не повторяй,

как больно быть травою,

какой змеиный рот у новолунья.

Пускай усну нежданно,

усну на миг, на время, на столетья,

но чтобы знали все, что я не умер,

что золотые ясли – эти губы,

что я товарищ западного ветра,

что я большая тень моей слезинки.

Вы на заре лицо мое закройте,

чтоб муравьи мне глаз не застилали.

Сырой водой смочите мне подошвы,

чтоб соскользнуло жало скорпиона.

Ибо хочу уснуть я – но сном осенних яблок —

и научиться плачу, который землю смоет.

Ибо хочу остаться я в том ребенке смутном,

который вырвать сердце хотел в открытом море.

IX

Газелла о чудесной любви

Огонь и гипс

безжалостной пустыни,

была ты в сердце влагой на жасмине.

Огонь и блеск

безжалостного неба,

была ты в сердце шелестами снега.

Пустырь и небо

руки мне сковали.

Пустыни неба

раны бичевали.

X

Газелла о бегстве

Моему другу Мигелю Пересу Ферреро

Я не раз затеривался в море,

с памятью, осыпанной цветами,

с горлом, полным нежности и боли.

Я не раз затеривался в море,

как в сердцах детей я затерялся.

Нет ночей, чтоб отзвук поцелуя

не будил безгубые улыбки.

Нет людей, чтоб возле колыбели

конских черепов не вспоминали.

Ведь одно отыскивают розы —

лобной кости лунные рельефы.

И одно умеют наши руки —

подражать