Герои Русской весны. Личные встречи - Александр Валерьевич Сладков
– То есть это все-таки те осколочки, которые в мозаике понимания ситуации в ДНР, они имеют значение?
– Гораздо более важное, чем все остальные.
– А что кроме Захарченко и его стола? Что еще важно?
– Ну, конечно же, я об осколочках, да. Ну, знаю, может быть, пятьсот, может быть, тысячу людей из армии ДНР, ополченцев. Я помню первый день, я ехал через Изварино, и мне каждая эмоция, каждый запах, каждое слово, сказанное встречным человеком, оно для меня просто ложилось в память. Вот эти люди, какие-то осетины, ополченцы, чеченцы, еще какие-то там шахтеры, кто угодно. А сейчас для меня это просто быт, форма жизни. Я не фокусируюсь на каких-то вещах. Я в этом смысле уже себе отчет не отдаю. Тогда я заезжал как неофит, а сейчас я просто растворенный в местной жизни. Мне в России задают вопросы, я начинаю банальные уже для меня вещи объяснять. Они говорят, неужели это так? Но я думаю, что это уже всем очевидно. Оказывается, людям не очевидно. Они какие-то вещи не знают. В какой-то мере, очень далекой, это не во-первых, не во-вторых, а, может быть, в-десятых, просто сама по себе та форма жизни, которую я достиг и которую очень многие мои коллеги по ремеслу стремятся достичь, то есть поездки за границу, литературные премии, сидение за столом с сильными мира сего, вся вот эта движуха, когда мы сидим за столиком и все соседние столики смотрят, сидят, Прилепин, Мерзликин. «О, Скляр, Михалков подошел». Но я очень люблю своих друзей, и от этой формы жизни я получал какое-то удовольствие, просто потому что я этих людей люблю, уважаю очень сильно. Но в сущности, при всей любви к своим товарищам, любви, которой я не насытился, все равно я сам от себя пресытился. Я устал от себя, перемещающегося из Италии в Сербию, из Сербии в США, из США в Индию. Мне надоело все это. Я не от людей устал, я устал сам от себя. И в этом смысле, конечно же, мне нужно было как-то опять вернуться в территорию настоящего, давайте так это пафосно назовем. Но это никак не связано было с писательством, потому что те люди, которые читали мои книжки, они знают, что я могу написать, скажем, роман «Обитель» о Соловках двадцатых – тридцатых годов, для которых мне не нужно никуда уезжать. Или могу написать книжку «Взвод» о поэтах девятнадцатого века, которые воевали. Мне тоже для этого ничего не нужно. Я вполне могу уехать в свою деревню, и это будет абсолютный просто образ моего счастья. Буду жить со своими детьми, буду обложен книгами, будет у меня любимая женщина, рядом две собаки, и у меня будет все хорошо. В этом смысле я ничего не искал.
– Захар, я думаю, что народ, обсуждая тебя в Донбассе, твою миссию здесь, не задирает тебя, не пытается как-то принизить. Может, это все же не война, а творчество?
– Я не собираюсь писать книгу о Донбассе, это не входит в мои планы. Это не было побуждение. У меня побуждения абсолютно человеческие, гражданские. Патриоты своего отечества, которые с 91-го года про это говорят, с 96-го года пишут. Я всю жизнь долдоню одно и то же, непрестанно, что я сторонник больших, огромных, единых русских пространств, я русский империалист. Если ты всю жизнь это произносишь, то ты должен хотя бы время от времени подтверждать, что то, что ты там пишешь в своих статьях, ты готов за это отвечать. Для меня это было преодолением. Я сейчас в последний раз уезжал сюда, у меня дочери мои, две маленькие девочки, одной шесть лет, другой одиннадцать, они плачут, и я хочу с ними остаться, я не хочу никуда ехать. И это преодоление, это никакого ни комфорта, ни желания что-то написать, ни поиска новых каких-то там типажей, ничего этого нету.
– То есть надо ответить за базар.
– Ответить за базар.
– Захар, а где линия, до которой ты здесь, в Донбассе, дойдешь и скажешь, ну так, все, здесь закончил, пошел дальше?
– Эта линия как-то интуитивно сложится, но на самом деле это достаточно банальный ответ, я даже скрывать его не стану, я не скрываю его ни от кого, потому что я приехал, нацеленный на определенные действия и на определенный образ победы. И если я понимаю, что ситуация в силу независящих от нас причин затягивается до 19, 23 или 27-го года, я, конечно, не могу переехать жить в Донецк и просто жить тут еще десять лет в ожидании, когда час икс пробьет. Я лучше сюда приеду еще раз. У меня тут был ряд целей. Создание боевого подразделения, которое слаженное, которое работает, которое выполняет боевые задачи. Ну и там ряд еще проектов социальных, культурных и прочих, которые надо было запустить. Я их все запустил, и я вот ожидаю от них результатов. Ну, посмотрю, посмотрю. Я здесь прожил, не считая того, что я работаю с 2015 года, а езжу с 2014-го, я семь месяцев здесь безвыездно прожил. То есть я какую-то командировку отбыл. Я никуда пока не собираюсь, но, если вдруг я пойму, что я какие-то сигналы получу, зримые или незримые, что, ребята, мы замораживаем ситуацию еще на пять лет. Ну, конечно, на пять лет я не готов здесь оставаться, потому что зачем? Просто жить в Донецке, если у меня там семья и дети растут? Я сейчас приеду, а им было сейчас шесть, одиннадцать и двенадцать, а я предаю. Один в армию ушел,
