Гвардии Камчатка - Николай Владимирович Манвелов

Даже нашей маленькой ветхой церкви не оказали должного уважения, которым всякий христианин обязан храму Божьему; и на ней остались следы их прикосновения. На своих могилах они поправили курган, обложили его дерном и обнесли деревянной решеткой».

26 июня на рейде снова появились иностранные корабли – на сей раз это были суда американской «ученой экспедиции» коммодора Джона Роджерса, занимавшиеся описью берегов северной части Тихого океана, – 18-орудийный шлюп Vincennes и 3-орудийная шхуна Fenimore Cooper.

«По требованию коммодора, суда эти были снабжены дровами и переводчиком чукотского языка, для чего был назначен гижигинский казак Кобелев. Простояв три дня, суда эти отправились», – докладывал есаул.

Кстати, от моряков американского отряда жители Петропавловска узнали о смерти императора Николая Первого, скончавшегося еще 18 февраля.

«Это нас до такой степени поразило, что мы даже не вполне верили», – вспоминала Завойко.

Она вместе с детьми покинет Камчатку только в августе, договорившись с капитаном американского торгового суда Bering о перевозке в де-Кастри:

«…Наконец показались грозные, неприветные берега залива де-Кастри.

Боже мой, что суждено нам узнать! Пять месяцев длилась неизвестность; знала я только твердую решимость наших скорее умереть, чем отдать русский военный флаг, и видела в Петропавловске неприятельские силы, вдесятеро нас превосходящие!..

Но вот от берега отваливает шлюпка, пристает к “Берингу”, морской офицер входит на палубу… Язык не служит, чтобы сделать вопрос. Он его читает в глазах и предупреждает его: “Василий Степанович жив и здоров”».

А теперь самое время дать слово адмиралу Брюсу.

Для начала познакомимся с его рапортом Адмиралтейству, написанным в Петропавловске 15 июня по новому стилю[280]. Начало, прямо скажем, не слишком победное:

«Сэр, имею честь Вас уведомить, для сообщения лордам Адмиралтейства, что по прибытии моем в Петропавловск 30 мая я нашел его совершенно покинутым: там не осталось ни одного человека, ни одного судна, ни одной пушки; виднелись только пустые амбразуры батарей и оставленные дома».

Высадившись на берег, англичане и французы, впрочем, обнаружили троих людей. Но все они были американцами, сообщившими, что все население и гарнизон убыли в неизвестном направлении[281].

Осмотрев покинутые батареи, Брюс отдал дань уважения их строителям:

«Русские страшно работали, мы нашли здесь 9 батарей, на 54 пушки, построенных с большим искусством и трудами, из крепко переплетенных фашин, толстотою футов в 25[282], и в промежутках наполненных землею; батареи эти большею частью были окопаны ямами, соединены крытыми путями и защищены сзади кустарниками».

Анализируя приход союзников в Петропавловск в 1855 году, стоит отметить, что ни военного, ни политического смысла для союзников он не имел.

«…Никакого военного значения это происшествие в 1855 г. уже не имело, конечно, и прошло как в России, так и в Европе совершенно незамеченным», – резюмировал в своем труде академик Тарле.

Уход в неизвестность

Переход русских кораблей в Татарский пролив, отделяющий Сахалин от материка, протекал тяжело. Мешали постоянные бури со снежными зарядами, туманы, малоизученные глубины, а также постоянное опасение наткнуться на превосходящие силы союзной эскадры.

«В дополнение к инструкции приказано было при встрече с иностранными судами распускать слух, что часть эскадры нашей идет для крейсерства к острову Ява в Батавию[283], а другая часть в Анадырь, куда уже доставлено все продовольствие через Сибирь и также до 5 т[ысяч]. человек казаков, расположенных в Камчатке», – докладывал Завойко.

Что же касается самой Петропавловской флотилии, то ее корабли раскидало штормом, и никто толком не знал, чьи мачты видны сейчас на горизонте – свои или неприятельские. Состояние людей очень хорошо передают воспоминания Карла фон Дитмар, шедшего, как мы помним, на «Двине»:

«От 16 до 20 апреля были дурные дни нашего плавания.

Бури, сопровождаемые сильнейшим снегом и градом, со всех сторон не только помешали нам держаться нашего настоящего курса, но и отнесли нас далеко назад, в Охотское море. Тяжело нагруженное судно летало, как волан, с одной волны, высокой, как башня, на другую. Все паруса, даже наиболее необходимые для управления кораблем, были совсем убраны или сильно зарифлены. Морская болезнь собрала обильную жатву с бедных женщин и детей, заточенных в тесном трюме. Варить нельзя было совсем, и нечистота превзошла все представления о ней. К этому прибавилось еще и то, что забили тревогу. Из тумана внезапно вынырнул большой трехмачтовый корабль, который шел у нас в кильватере и, казалось, преследовал нас. Наш молодой капитан[284], заподозрив неприятеля, уже велел готовиться к битве, как вдруг сигнал разъяснил все дело в благоприятном смысле. Это был наш корвет “Оливуца”, потерявший во время бури фрегат, с которым он должен был вместе держаться, и принявший “Двину” за “Аврору” [285]. Лишь к вечеру 20-го успокоилась буря, и мы могли, сопутствуемые благоприятным ветром, снова направиться к Лаперузову проливу».

Французский морской пехотинец в форме для боя

25 апреля «Двина» остановилась в восьми милях от залива де-Кастри. Ближе к вечеру якорь неподалеку бросил и транспорт «Иртыш». Первого мая подошел корвет «Оливуца» под флагом Завойко, а четвертого мая отряд пополнился сразу тремя кораблями: «Авророй»[286], палубным ботом № 1 и транспортом «Байкал».

«Аврора» на переходе к берегам Сахалина получила серьезные повреждения. Волны повредили перо руля, «треснула голова руля, так что невозможно было править посредством румпеля – потребовалось управлять рулем шкентелями[287], которые были прихвачены по подзору[288] кормы фрегата, наставки троса к цепям оказались не прочны (их заменили новыми)».

На следующий день, пятого мая, женщины и дети, больные, кантонисты, штурманские ученики и пассажиры (общая их численность составила 236 человек) направились пешком берегом к русским поселениям на реке Амур. С ними несли средства морского и гражданского казначейств, а также почту.

До озера Кидзи[289] женщин сопровождали мужья, а также отряд матросов, составлявших охрану каравана, который шел «через кучи снега, лужи, груды грязи, древесные корни и пни», и люди «для обработки огородов». Теперь Завойко мог вступать в бой, уверенный в безопасности мирного населения Петропавловска. Что же касается охраны, то она вернулась на корабли девятого мая.

На берегу остался Карл фон Дитмар, а также офицер и несколько казаков. На натуралиста была возложена обязанность в случае неприятельского нападения скакать с докладом к своим в село Мариинск на Амуре, а на офицера – в Николаевск. Казаки составляли их эскорт.

Неприятель появился только восьмого мая – к месту стоянки судов подошел отряд эскадры адмирала Брюса из кораблей, включая 52-пушечный фрегат Sybille, винтовой 17-пушечный шлюп