Герои Русской весны. Личные встречи - Александр Валерьевич Сладков
Мы приходим к аккуратно подстриженному палисаднику, дальше за ним железная дорога, еще дальше – довольно густые заросли.
– Вот зеленку видишь, сразу за ней укропы. У них сейчас свой график, они его меняют, но, в общем, начиная где-то с семи вечера начинают стрелять, а самое любимое у них время – час ночи. Ну, в час ночи обычно летит туда, в Донецк. Вот вчера что-то горело в городе, это градами отработали они. Отсюда сполохи были видны. Я неделю здесь ребят не проведывал, они тут углубились, окопались. Сегодня буду проверять, как они подготовились за неделю. Видел воронку? 152-я пролетела. Причем они бьют-то вслепую, хотя отлично понимают, что здесь уже гражданских допустили, гражданские пытаются все что можно восстановить. И вот они подгадывают, когда гражданские идут с рабочих точек, и приблизительно по маршрутам, где пешеходные тропы, туда бьют. Это те, что стреляют в семь вечера. А ночью уже гарантированно бьют в город, сюда прилетают ошметки. А нас обрабатывают вот как раз с этой зеленки, ну и мы, соответственно, отвечаем.
Мы проходим еще немного и возвращаемся к нашей беседе об армии ДНР.
– Ну хорошо, а кто будет в основе офицерского корпуса, кто образует солдатскую среду?
– Вот соционику не дам, но там будут и шахтеры, и, скажем так, колхозники, или, как правильно, фермеры. Будут менеджеры, будут бывшие бизнесмены средней руки. Это очень интересно. Когда включается история после того, как ее отключили, очень интересно. Есть человек, который занимался финансовой аналитикой. Но он не офицер и никакой не сержант, не командир отделения. А есть парень, который уже и стаканчик выпивал, он и пенсию почти заработал, и стаканчик выпивал. И вдруг он включился в эту новейшую историю. И он уже командир роты в одном из подразделений. Такие интересные моменты происходят. В Югославии такого не было. В Приднестровье. Все-таки мы были осколком империи. Мы тогда все-таки где-то внутренне уже согласились, что проиграли. И наша добровольческая война там, это был наш кукиш, который мы Западу показывали напоследок. Мы туда не за победой поехали, мы приехали, чтобы нам не было стыдно потом. Это начало девяностых, когда Югославия еще была, она развалилась. Когда в Приднестровье начались расклады, Абхазия загорелась, это начало девяностых.
Совсем неожиданно Егор начинает говорить о себе, но потом снова переходит к истории и политике.
– Я служил срочную службу на флоте матросом, и потом сразу же начался развал страны. Я пришел, давал присягу еще Советскому Союзу, а увольнялся уже из демократической армии, прости господи. Поэтому я очень хорошо знаю и добровольческое движение, это мое поколение поехало туда. И я понимаю сейчас, что это был кукиш, мы уже прогнулись. А сейчас немножко другой процесс. И вот теперь я смотрю на эту молодежь и на своих ровесников, которые не спились, не обандюганились. Есть и бандиты, которые сюда приезжают. Ну, что такое человек с понятиями? Человек, которому можно дать наряд, и он пойдет работать. Есть такие. Здесь люди меняют свою жизнь абсолютно. Так… А вот сейчас мы потихонечку смещаемся к углу, потому что вот там уже бэха. Сюда ближе. Там стреляют. Аккуратно. Нас прикрывает зеленка. Когда ходим до конца, чуть смещаемся, нас прикрывает здание. И можно спокойно уже там вправо-влево идти. Когда доходим вот до той трубы, смещаемся влево, у нас короткий промежуток, видите, прострел. Там никто, даже снайпер уже оттуда не выцелит. И можем уже спокойно гулять до ворот и обратно.
– А противник далеко?
– А он вот там, полукругом. В этом направлении до него два с половиной километра, вот в этом три. А здесь по прямой метров восемьсот. За бугром нейтралка. Тут виноградники, они еще недавно там шастали, но мы их огорчили, они больше не ходят.
– А та сторона, Украина, строит ли она свои вооруженные силы? Или у них реформа?
– Дело не в реформе. Дело в первую очередь в изменении сознания. Человек, который выживает, он выживает не просто, он выживает активно. Человек, который не включает в экстремальных ситуациях активность, он не выживает.
– Но что их заставляет расти?
– Ну, во-первых, опыт. Мы им дали хороший опыт, так же, как и они нам. Во-вторых, у них тоже есть потери. Пришли с другом, один погиб. Это мотивация. Это мотивация, которая сама себя воспроизводит. Война сама себя воспроизводит. Она включает механизмы, закончить которые очень сложно. Это очень сложный процесс. Он имеет свое эхо. И в политике, и в культуре. Это процесс, который, например, включили австрияки в свое время. До сих пор у них звучит тема борьбы Австрии за униатскую территорию, чтоб Польшу до конца взять под Австрию, а дальше нужен буфер следующих проблемных земель. Этот проект старый. Мы пожинаем его плоды.
– А какой процент в профессиональной армии ДНР бывших добровольцев из России?
– Процентов десять. Причем командиры, вне зависимости, из каких добровольцев они вышли, из местных, из приезжих, делают ставку на донецких. Во-первых, русские добровольцы с очень большой душой приехали, но у многих дома остались семьи, они ограничены временем. Через два-три месяца я из бойца сделаю хорошего специалиста, ну, относительно, в рамках этой мотивации, финансирования, всего прочего. Да, это, конечно, не десять лет, но через три месяца ему ехать домой, ему надо детей кормить. Многие ребята привыкли, что, да, у меня есть государство и есть родина, эти понятия разделены, очень многие люди так рассуждают. Даже в армии России, если офицеры, если наиболее опытные бойцы Российской Федерации не будут знать, что происходит в мире, их разведут. Потому что в 1990–1991 годах советская армия со скоростью танка могла дойти до Ла-Манша. Никто бы ей не противостоял. Нас нагнули. Можно много говорить об идеологии, но нас как государство сломали. При том, что мощь военная была, Советский Союз был тогда супердержавой, Красной империей. А население было уже индифферентно. Его не то что не интересовала коммунистическая идеология, его не интересовала никакая идеология, народу просто хотелось ням-ням. И на этом ее сломали.
– То есть первое же отличие армии ДНР от всего,
