Кузя - Виктор Александрович Блытов

– они их расстреляли, когда уходили, те сбили себе ноги и не могли идти дальше. Я их похоронил, тебе отдам их документы, что остались. Так что о тебе мне рассказать некому, да и незачем – ты гость. И меня можешь не убивать! Я ничего никому о тебе и твоих людях не скажу. У нас здесь очень редко кто бывает, и мы рады любому гостю, кто выполняет наши законы. Двое моих сыновей давно живут внизу в Ачхой-Мартане с семьями, обе дочери замужем и уже есть внуки. А старший сын был альпинистом и погиб в горах еще при Советской власти. Внуков привозят к нам со старухой летом, скоро увижу. А дочка была замужем и ее мужа убили на этой войне. Как убили не знаю, но она тоже живет внизу со своими детьми в доме родителей своего мужа. Если бы были девочки, она бы вернулась к нам, но у нее двое мальчиков, и она живет у них.

Старик мечтательно посмотрел в сторону снеговых гор.

– Красиво у нас здесь и как только люди живут внизу в грязи и копоти? – он посмотрел внимательно в глаза Кузьмы, – а где могилы твоих предков, майор?

– Моих? – выдохнул свежий горный воздух Кузьма и, махнув на запад, – внизу на Кубани остались и еще на Амуре есть, да и дядья – браты прадеда – где-то сгинули после революции в Югославии.

– Казак, я так и подумал! – сказал, усмехнувшись, старик, как бы раздумывая, – по лицу и глазам сразу видно, что ты не из России, а наш – с Кавказа. Мои предки воевали давно здесь с твоими. И в моих жилах, видимо, есть казачья кровь, а в твоих, видимо, есть наша горская. Объясни мне, майор, зачем вам нужна эта война? Разве мы плохо раньше жили? Хотя нас выселяли, потом разрешили вернуться, три казачьих района подарили нам в компенсацию за нарушение наших прав.

– Нас тоже выселяли! – хмуро сказал Кузьма, – мы тоже недавно вернулись из ссылки, куда отправили моего деда с семьей.

Старик задумался, почесал лоб и спросил:

– Сколько лет отцу? Воевал?

– Отцу? – задумался Кузьма, – уже восьмой десяток. Воевал, конечно, в казачьей дивизии.

– Я тоже воевал и мне тоже восьмой десяток. Восемьдесят два года уже. Был тогда курсантом Каспийского военно-морского училища. О море мечтал, о кораблях. Нас в 42-м бросили в Суарское ущелье – это в Осетии – старик аккуратно погасил окурок и положил в небольшую банку и закурил новую сигарету.

Кузьма подумал, что старик молодец, не мусорит, не загаживает свою природу, следит за порядком.

– Немцы тогда рвались в Закавказье. У нас за плечами была Военно-Грузинская дорога. Нас было чуть больше батальона, курсанты из Дзержинки, – он поправился, – училища имени Дзержинского, Фрунзе и наши каспийцы. Все комсомольцы с первого и второго курса. Против нас бросили румынскую горнострелковую дивизию и горный полк СС «Эдельвейс». Пять дней сражались ребята, но не пропустили врага. Там ущелье и так не пройти. С боков не обойти. Когда подошли наши гвардейские части, нас в живых оставалось человек двадцать. Слышал, там внизу такой поселок, Марьямдаг называется, в Северной Осетии? Саша Кузьмин заминировал подходы к ущелью и их подорванные танки перекрыли дорогу, – старик задумчиво посмотрел куда-то в сторону и махнул рукой.

Кузьма отрицательно покачал головой, что не слышал этого поселка, как, впрочем, и названия самого ущелья.

Старик вздохнул.

– А мы стояли там, как панфиловцы, о которых все знают, а о нас никто. Почему?

Кузьма устало пожал плечами. Он не мог ответить на вопрос старика.

– Это там, недалеко отсюда. Я в 72 году съездил туда, там теперь памятник погибшим курсантам. А в земле лежат мои друзья, – он рукой вытер глаз, видимо, заслезившийся. – А потом был госпиталь, меня тогда ранило сильно, до сих пор осколок гранаты в груди, да и в ногу тоже, – он вытянул вперед правую ногу, – теперь плохо хожу, только с палкой или верхом, – он кивнул на коня, пасшегося неподалеку, – спас меня мой друг и одноклассник Серега Рощин – но он там остался. Меня вынес, а сам! – старик махнул рукой. – Я его спасти не смог. Меня он спас, вытащил из конюшни, которую мы обороняли, а сам погиб. Ее танковым снарядом разнесло, ничего не осталось. Я на памятнике сам написал его фамилию, а то сказали, что он пропал без вести, в плен попал или, может, к немцам перебежал.

Неизвестно почему Кузьма почувствовал себя виноватым перед этим стариком. Ему стало очень неуютно, что он здесь, с группой вооруженных людей и в случае необходимости он должен вступить в бой и, возможно, перевернуть всю жизнь этих уже далеко немолодых людей, никому по сути не мешающих и доживающих свой век. И еще должен что-то говорить, оправдываться, а слова совсем не приходили на ум.

– Ты, парень, не переживай! Ты здесь не причем! – вздохнул старик, – а потом, когда немцев отбили от Кавказа, я из госпиталя снова направился в училище догонять друзей, отстал немного, а меня из училища по ранению отпустили домой временно на неделю, восстановиться, родственников проведать. А там как раз 23 февраля, попал я под это, будь оно проклято, выселение, несмотря на то, что служил во флоте и был по форме. Вот и получилось, что мои ребята в училище через пару месяцев получили погоны и кортики и пошли на флот служить и немца бить, а я уехал в обратную от фронта сторону в Северный Казахстан с родителями и сестрами. Слышал, город такой есть Петропавловск?

Кузьма кивнул головой и тяжело вздохнул, он внутренне понимал, что перед этим стариком с выцветшими от горного ветра глазами ему придется сейчас отвечать за все прегрешения Сталина и Берии.

– У нас тут кроме жены живет еще работница, одна русская по имени Тамара из Геленджика. Сложная история, но я тебе расскажу, если ты не сильно торопишься. Я думаю тебе это знать надо, может, чем и поможешь ей.

Кузьма посмотрел на часы и сказал, что надо бы сделать привал на минут сорок, перекусить и продолжать движение.

– Я не спрашиваю, сынок, куда вы идете? Это ваше дело военное, но если вы хотите, я зарежу барашка и угощу вас прекрасным шашлыком и у меня есть хорошее грузинское вино. Но займет это немногим больше часа.

Кузьма опять посмотрел на часы, вздохнул и согласился. Он достал рацию и тихо передал:

– «Руслан-2», «Руслан-3»! Я «Руслан»! Поднимайтесь от «Людмилы» на плато. Маугли вас встретит.

Он